ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ТРЕТЬЯ.
Голощаповъ сидѣлъ въ той же позѣ и напряженно смотрѣлъ въ уголъ комнаты, упираясь глазами въ кусокъ доски полированнаго шкафа, въ которомъ висѣло его платье,-- кусокъ этотъ, съ сложнымъ рисункомъ слоистаго дерева, былъ для него какъ бы точкой опоры и помогалъ ему думать. И всякій разъ, когда онъ случайно выходилъ изъ его поля зрѣнія, онъ начиналъ отвлекаться и безпокоиться, и только снова найдя его, среди всей этой ненужности прочихъ вещей, онъ успокаивался и погружался въ свой міръ...
Одно время онъ промѣнялъ было его на радужный кусочекъ свѣта отъ стеклянной граненой чернильницы, въ которой ломались лучи восходящаго солнца, но тотъ былъ очень подвиженъ: онъ отливалъ радугой, искрился и включалъ въ свой ореолъ массу предметовъ... Все это мѣшало -- и онъ вернулся къ спокойной доскѣ шкафа.
Но была и еще одна точка опоры -- обрывокъ музыкальной фразы, которая вдругъ привязалась къ нему и была лейтмотивомъ его обособленнаго міра:
За кормой играя въ прятки,
Вить серебряную нить...
И ритмъ этой фразы, въ сотрудничествѣ съ гибкими слоями дерева, помогалъ ему думать. Мысль его, оторвавшись отъ прошлаго, упорно крутилась на двухъ-трехъ -- рѣзко оттиснутыхъ въ немъ -- впечатлѣніяхъ послѣдняго вечера...
... Катя стоитъ на плотинѣ, опершись о перила, и декламируетъ, глядя внизъ -- на серебристую пѣну убѣгающихъ волнъ, которыя "вьютъ серебряную нить"... Розовѣетъ заря. Вода смѣется внизу, подъ мостомъ, вырываясь сквозь шлюзы. А тѣ, прижавшись другъ къ другу, уходятъ все дальше и дальше...
... Но, вотъ -- свѣтитъ луна. Онѣ идутъ по дорогѣ; а онъ настигаетъ ихъ... Онъ помнитъ взмахъ руки и -- крикъ Кати. Она упала... И онъ шагнулъ къ ней; руки его коснулись таліи Елены -- такой тонкой и гибкой, что ее можно было бъ, казалось, сломать... И зачѣмъ этотъ крикъ сзади? Зачѣмъ ему помѣшали?...
... А потомъ -- когда онъ занесъ надъ ней руку, и -- сонъ смѣшался съ дѣйствительностью, и она упала, а онъ наклонился надъ ней и цѣловалъ ея открытыя губы (о, развѣ такъ онъ хотѣлъ цѣловать ихъ!),-- тогда онъ почувствовалъ вдругъ, что жизнь его оборвалась, что все вдругъ стало ненужнымъ, все сразу куда-то ушло, и ужъ не будетъ больше этихъ радужныхъ зорь; этихъ синихъ ночей; этихъ голубыхъ дней, съ бѣлыми тучами; этого яркаго солнца; шелеста листьевъ (ничего!),-- все это уйдетъ вмѣстѣ съ ней, и ничего-ничего не останется...
... И правда: остался какой то ненужный обрывокъ жизни, насильно втиснутый въ эту вотъ комнату, и завязанный въ узелъ спутанныхъ мыслей, въ эту усталость и тошнотворное сознаніе, и все еще дышишь зачѣмъ-то, видишь и слышишь ненужныя вещи. И руки связали, помѣшавъ ему разорвать эти загрязненные обрывки "серебряной нити", которую все еще "плететъ" кто-то, "играя съ нимъ въ прятки"...
Зачѣмъ это?...