ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ПЕРВАЯ.
Генералъ прошелъ къ себѣ въ кабинетъ и прилегъ на диванъ.
Породистое лицо его, въ серебрѣ красивыхъ сѣдинъ, рѣзко выдѣлялось на красномъ сафьянѣ дивана. Онъ устало закрылъ глаза, и можно было-бъ подумать, что онъ спитъ, если бъ измученное лицо его не переставало жить выраженіемъ сознательной мысли, которая дрожала въ углахъ его рта, подъ сѣдыми усами, и хмурилась въ черныхъ, властныхъ бровяхъ...
Дверь отворилась -- и вошелъ Шлаковъ.
-- Докторъ,-- сказалъ генералъ, смотря ему прямо въ глаза:-- скажите мнѣ: она умретъ? Я видѣлъ лицо ея. И я знаю это лицо. Это лицо смерти.
-- Да, генералъ. У нея воспаленіе брюшины. Ей было возможно помочь или сейчасъ же, послѣ нанесенія ранъ (оперативнымъ путемъ), или -- никогда. Надо было вскрыть животъ и наложить швы на кишки. Онъ нанесъ ей двѣ раны ножомъ... (Генералъ вздрогнулъ и оглянулся на письменный столъ: финскаго ножа не было).-- А теперь...-- и докторъ вздохнулъ...
-- А теперь,-- сказалъ генералъ глухимъ голосомъ:-- помогите уснуть ей. Я не хочу, чтобы моя бѣдная дѣвочка мучилась. Зачѣмъ? Дайте ей морфій. И если вамъ тяжело это сдѣлать -- я пойду и дамъ изъ своихъ рукъ...
-- Успокойтесь, генералъ. Все, что нужно, я сдѣлаю. И не дать надо, а -- вспрыснуть. Положеніе больной безнадежное. У нея начались уже боли. И я пришелъ вамъ сказать, что...
-- Такъ идите же докторъ! Бѣдная моя дѣвочка! И какъ все это ужасно, докторъ! Идите.
Шлаковъ вышелъ.
...."Если бъ не Катя,-- пронеслось въ сѣдой головѣ генерала,-- я бы ушелъ вслѣдъ за ней... Да и пора бы! Усталъ я"...
Онъ оглянулся на письменный столъ -- и опять ему вспомнилась фраза Азальской. Темное крыло мистической мысли коснулось его. Но онъ сурово нахмурился и брезгливо отъ нея отвернулся...