ГЛАВА СОРОКЪ ВОСЬМАЯ.
А Голощаповъ,-- съ тѣхъ поръ, какъ его связали и привели въ его комнату,-- неподвижно сидѣлъ на кровати и, не видя и не слыша ничего окружающаго, сосредоточенно (упорно и не отрываясь) созерцалъ вошедшій въ его сознаніе фактъ, которому онъ не находилъ какъ бы мѣста въ своемъ внутреннемъ мірѣ -- и все соотносилъ его, взѣшивалъ и старался понять...
Но тотъ не давался ему. Онъ расчленялся на длинный рядъ послѣдовательно мѣняющихся картинъ и плылъ передъ нимъ, какъ на экранѣ волшебнаго фонаря, и -- истощивъ свою пластическую образность -- опять начинался сначала... Бывало и такъ, что, зацѣпившись за какую-нибудь подробность (иногда и совсѣмъ незначительную), серія этихъ картинъ застывала на мѣстѣ, и онъ не скоро отрывался отъ созерцанія этой подробности, отдыхая на ней и отвлекаясь въ сторону. А тамъ -- и опять: кто то незримый, начиналъ вдругъ мѣнять эти картины -- и онѣ трогались съ мѣста и безшумно текли мимо. И онъ не могъ оторваться от нихъ. Но, мало-по-малу, онъ сталъ раздвигать предѣлы этой послѣдовательной смѣны и начинать свой обзоръ все дальше и дальше сначала...
Онъ зарывался все глубже и глубже въ даль прошлаго, ища тамъ точки опоры -- и... неожиданно вспомнилъ вдругъ добрые и плачущіе глава своей матери. Онъ вздрогнулъ и отвернулся отъ этого образа худой и блѣдной женщины, съ больной, впалой грудью... Онъ стискивалъ зубы и молилъ уйти этотъ милый и трогательный образъ, который во снѣ только и имѣлъ надъ нимъ власть: тогда онъ, незванный, являлся къ нему, подолгу бывалъ съ нимъ, и они обнявшись, плакали вмѣстѣ. Во всякое же другое время -- онъ убѣгалъ отъ него (память о немъ была слишкомъ мучительна!). Сейчасъ-же -- онъ отшатнулся отъ него и, торопливо сорвавъ съ себя дѣтскую рубашенку, въ которую его одѣвала когда-то, одергивала и подпоясывала мать, говоря свое обычное: "смотри жъ, не марайся, Пашутка"... (прочь, прочь это!),-- онъ оттолкнулъ отъ себя это прошлое и потянулся къ тому, что было послѣ, потомъ, когда онъ сталъ уже взрослымъ...
А что было послѣ?
Семинарія, богословскія разсужденія "о благодати", и цѣлый ворохъ ненужной и закорузлой схоластики... Поѣздки "домой" (т. е,-- къ. дядѣ священнику); чужой хлѣбъ, и горечь упрековъ этимъ "хлѣбомъ", который не шелъ въ горло... А потомъ: уходъ изъ семинаріи и разрывъ съ дядей. И вотъ -- онъ сталъ на ноги (т. е.-- сталъ учительствовать), и его окружили кудлатыя головки тѣхъ же "Пашутокъ", которые смотрѣли на него рядами наивныхъ голубыхъ и сѣрыхъ глазенокъ; и онъ пѣлъ съ ними гласныя буквы и училъ ихъ писать эти буквы; и грязныя рученки "Пашутокъ" выводили невозможныя каракули, сопя и мараясь чернилами. А потомъ -- каракули эти становились стройнѣй и опрятнѣй, и онъ диктовалъ уже имъ: "Человѣку данъ разумъ, а птицѣ -- крылья"... И фраза эта звучала ироніей, среди грязныхъ лачужекъ деревни, въ соломенныхъ нахохленныхъ шапкахъ. Лачужки эти иронически посматривали на диктующаго учителя, будящаго яко-бы разумъ, и не вѣрили въ искренность его затѣи -- разбудить этотъ дремлющій "разумъ" въ кудлатыхъ, русыхъ головкахъ, стоя передъ которыми, съ камертономъ въ рукахъ, онъ, въ качествѣ регента, училъ ихъ пѣть не однѣ только гласныя, но и -- "славословія Богу". Это -- онъ зарабатывалъ себѣ для университета. За это платили. И развѣ -- одно только это? Мало ли ненужнаго, вздорнаго мусора вкладывалъ онъ въ эти кудлатыя головки? За все это платили -- и онъ бралъ эту плату: эти "тридцать сребрениковъ"), и избѣгалъ смотрѣть въ глаза подслѣповатымъ хатенкамъ, мимо которыхъ онъ всегда проходилъ, идя и возвращаясь изъ школы...
Но, и помимо всего этого, онъ и тогда уже зналъ горькую фразу Фауста (онъ уже читалъ его):
...когда людей учу,
Я научить ихъ не мечтаю...
Но былъ одинъ моментъ въ его жизни, когда ему начало вдругъ казаться, что все вдругъ измѣнится, все ляжетъ въ иное русло, и грудь человѣка свободно вздохнетъ... Но и этотъ порывъ съ лихвой покрывался сарказмомъ того же Мефистофеля, которымъ онъ обмолвился въ бесѣдѣ съ Духомъ Свѣта (Голощаповъ заучилъ эти фразы):--
Смѣшной божокъ земли и въ нынѣшнихъ вѣкахъ
Чудакъ такой-же онъ, какъ былъ съ начала вѣка.
Когда-бы ты его не вздумалъ одарить
Хваленой "искрой разумѣнья",
Которую онъ радъ на то употребить,
Чтобъ изъ семьи скотовъ скотиной первой быть,
Онъ лучше-бъ жилъ стократъ безъ всякаго сомнѣнья...
И этотъ мѣткій сарказмъ Мефистофеля до смѣшного обидно попадалъ въ цѣль. Да,-- на глазахъ этого "божка земли" (это было и легло на страницы исторіи!) была задушена стройная, черноволосая дѣвушка -- Революція, и "смѣшной божокъ" видѣлъ все это и -- безмолвствовалъ...
Голощаповъ пережилъ это, и -- стиснувъ зубы -- пошелъ дальше...
И вотъ онъ очутился въ домѣ генерала Талызина.
Здѣсь его встрѣтилъ невѣдомый міръ, въ которомъ его окружили картины, статуи, книги. Онъ здѣсь свободно вздохнулъ. Горизонты его сразу расширились. Онъ, словно, взошелъ на высокую башню... Здѣсь онъ увидѣлъ и ту, "которая не знала никакой работы и одѣвалась какъ царь Соломонъ во всей своей славѣ", и -- потянулся къ ней...
А развѣ смѣлъ онъ тянуться! Онъ -- жалкій поповичъ, которому "платили", и который долженъ былъ исполнять черную работу для тѣхъ, кто захватилъ все: и картины, и книги, и красивыхъ женщинъ... Это они, избранные, будутъ цѣловать этихъ женщинъ; а онъ -- долженъ готовить "кантаты". Вѣдь, это -- Герценамъ нуженъ "праздный досугъ" (за это ему и милліоны!); а онъ долженъ быть регентомъ, пойти сказать -- подавать лошадей, быть въ качествѣ провожатаго, и не переступать извѣстныхъ границъ. О, онъ хорошо помнитъ, какъ отъ него молчаливо отступились, когда онъ въ отвѣтъ на обращенный къ нему вопросъ: "Что бы вы сдѣлали въ положеніи рыцаря?", осмѣлился отвѣтить, что онъ -- сталъ бы бороться... Отъ него отвернулись, и не предлагали ему уже больше вопросовъ. Онъ слышалъ потомъ, какъ пространно говорилъ на ту-же тему и Кравцевъ -- и ему аплодировали. Но, то -- Кравцевъ! У котораго тетка -- княжна, и лѣсъ -- по Волгѣ, и имѣнія въ Саратовской и Пензенской губерніяхъ. Онъ говоритъ по-французски, онъ кончилъ Академію, онъ будетъ профессоромъ, онъ лихо гарцуетъ верхомъ, у него -- призовыя тройки. Ему -- и русоволосую дочь "Дункана короля"!
Голощаповъ застоналъ и хрипло вскрикнулъ:
-- Нѣтъ! Не уступлю...
Караульные (конюхъ Данилка и два работника) испуганно вздрогнули и покосились на связаннаго...
Одинъ изъ нихъ наклонился къ Данилкѣ и тихо шепнулъ ему:
-- Это у него кровь мѣшается...
И имъ стало жутко быть съ нимъ.
А Голощаповъ -- все такъ же неподвижно сидѣлъ на кровати и жадно всматривался въ длинную смѣну картинъ, которыя мягко и безшумно скользили предъ нимъ на экранѣ. Онъ вспомнилъ концертъ, и раздвинутыя стѣны зала, и магаартиста, который раскинулъ предъ нимъ необъятную ширь, гдѣ --
На старомъ курганѣ, въ широкой степи,
Прикованный соколъ сидитъ на цѣпи,
Сидитъ онъ ужъ тысячу лѣтъ,
Все нѣтъ ему воли, все нѣтъ...
А кругомъ --
Плывутъ въ синевѣ облака,
А степь -- широка, широка...
Онъ вспомнилъ эту картину, и этого сокола -- и связанныя, затекшія руки его шепнули ему о томъ, что и онъ тоже сродни этому соколу. Онъ припалъ вдругъ къ подушкѣ и тихо заплакалъ...
Караульные опять переглянулись -- и тотъ-же работникъ наклонился къ Данилкѣ и тихо шепнулъ ему:
-- Это у него душа заходится. По грѣху скучаетъ...
Тихо было въ комнатѣ.
Бѣловатый разсвѣтъ заглядывалъ въ окна...