CLVII.
Болѣзнь моя не повліяла на общій ходъ продовольственнаго дѣла. Все было налажено и организовано. Одно только -- масса приходящихъ ко мнѣ, съ обычными своими претензіями и жалобами, должна была вести со мной переговоры черезъ посредство Ивана Родіоновича, а иногда и -- Саши, которая давно уже была въ курсѣ дѣла и -- неожиданно для меня -- оказалась хорошей помощницей... Она была моимъ секретаремъ, и вела мою переписку съ Управой, волостью и частными лицами...
Въ концѣ января я выходилъ ужъ на воздухъ. Какъ разъ къ этому времени сталъ назрѣвать и вопросъ о "сѣменномъ овсѣ", просьбами о которомъ Управу осаждали крестьяне. Я былъ вызванъ Бѣльскимъ для переговоровъ по этому поводу и совмѣстной поѣздки въ Губернскую Управу, для выработки руководящихъ началъ въ оказаніи помощи населенію въ вопросѣ осѣмененія яровыхъ полей...
Я поѣхалъ.
-----
Проработавъ въ губернской комиссіи съ утра и до пяти часовъ вечера, усталый, голодный и прямо изъ Управы, я поѣхалъ разыскивать Плющикъ. Я зналъ ея адресъ и зналъ, что она въ городѣ. Нѣсколько минутъ спустя, я звонилъ уже у дверей ея квартиры.
Мнѣ отворили.
-- Елена Владимировна дома?-- спросилъ я срывающимся голосомъ опрятно одѣтую и немолодую уже служанку, съ добрымъ и симпатичнымъ лицомъ (такую именно я и ожидалъ встрѣтить у Плющикъ).
-- Никакъ нѣтъ-съ.
Сердце мое мучительно сжалось...
...Всегда такъ!-- подумалось мнѣ.
-- Какъ же такъ: нѣтъ дома -- а въ квартирѣ огонь?-- недовѣрчиво злобился я.
-- Да онѣ вотъ-вотъ придутъ изъ больницы -- обѣдать. Я вотъ, и жду ихъ. А вамъ -- что? До нихъ надо?
-- Да.
-- Вы -- какъ -- знакомые имъ будете?
-- Да, да...
-- Такъ -- пожалуйте. Подождите: онѣ скоро придутъ...
Я вошелъ.
Пріемная, куда впустили меня, была небольшая, но уютная и красиво обставленная комната. Въ углу, отдвинутый отъ стѣны и наискось къ окну стоялъ письменный столъ (не женскій -- кypьезно-маленькій, а мужской большой столъ, со всѣми признаками недавней работы). Сбоку стола, въ пpoстѣнкѣ, между двухъ оконъ, стоялъ книжный шкафъ безъ cтекла, съ верху до полу тѣсно уставленный книгами. Я посмотрѣлъ заголовки: все больше спеціальныя медицинскія... По стѣнамъ висѣли портреты Дарвина, Вирхова, Ломброзо и Пастера. У противоположной стѣны, къ дивану, на которомъ сидѣлъ я, приставленъ былъ небольшой круглый столъ и три вѣнскихъ кресла. Влѣво отъ письменнаго стола была дверь въ сосѣднюю комнату, и дальше -- у той же стѣны -- стояла кушетка; а надъ ней, въ красивой дубовой рамѣ, висѣла гравюра съ чудной картины Рошгросса -- "Послѣдній день Вавилона". А напротивъ нея, надъ диваномъ,-- извѣстная гравюра съ картины Мункаччи -- "Распятіе". Была и еще одна картина (она стояла въ углу, на мольбертѣ, вправо отъ меня, въ великолѣпной зеленовато-сѣрой плюшевой рамѣ). Это была гравюра съ прелестной картины графа А. де-Куртена -- "Сила и Любовь". Я такъ и приросъ къ ней...
Левъ и -- женщина съ божественнымъ торсомъ...
Ахъ, что это былъ за торсъ! Мечтательно улыбаясь, она нѣжно склонилась къ нему, ласково обнимая его гривастую голову. Колчанъ опоясывалъ ея обнаженныя чресла. Одну стрѣлу она граціозно держитъ въ рукѣ. Зачѣмъ? Развѣ здѣсь ея сила? Сила ея не заостренная сталь, а -- красота. Она -- "любовь". Но, гдѣ же "сила"? Неужели же это -- онъ, этотъ безпечно-дремлющій левъ?.. Не думаю. Это почти иронія!
Въ передней звякнулъ звонокъ.
...Она -- Плющикъ!-- заволновался я.
Да,-- кто-то вошелъ; говорятъ...
-- Давно?
-- Нѣтъ. Только-что вотъ передъ вами. Оказываютъ что знакомы съ вами...
-- Да! да!-- крикнулъ я,-- И знакомый и другъ даже...
Дверь шумно отворилась -- и въ комнату радостно вбѣжала Плющикъ. Счастливое блѣдное личико ея розовѣло съ мороза. Золотистые волосы были вспутаны только-что снятою шляпой...
-- Вы!? Вотъ не ожидала!-- порывисто тянулась ко мнѣ эта милая дѣвушка...
-- Но, слушайте: можно ли такъ долго не приходитъ когда васъ такъ нетерпѣливо ждутъ!-- ропталъ я, цѣлуя ея холодныя ручки.-- И потомъ: я не обѣдалъ (прямо -- къ вамъ!) и умираю съ голода...
-- Аннушка! Аннушка! Слышишь, онъ ничего не ѣлъ и умираетъ съ голода... Пошли, родная, скорѣе взять сыpу, икры, сардинъ (у насъ все это -- за угломъ, сбоку,-- пояснила мнѣ Плющикъ).-- Только скорѣй!
-- А -- водки?-- напомнила Аннушка.-- Вино-то у насъ есть: и хересъ, и красное...
-- Ну конечно! Онъ пьетъ. Только, ради Бога, скорѣй! Ну,-- обратилась Плющикъ ко мнѣ:-- идемте въ столовую... (Это была крохотная, милая, сѣрая комнатка, съ круглымъ столомъ посрединѣ буфетомъ "стульями).-- Садитесь. И побудьте съ минутку одинъ: я сброшу это рабочее платье...-- и она скрылась за дверью...
...Какъ похорошела она! Или это, можетъ быть, съ мороза такъ? Т зачѣмъ я такъ сильно волнуюсь? Нервы все... Да. А можетъ быть и потому это такъ, что я очень люблю ее? И потомъ...-- старался я вспомнить,-- что такое было и еще, очень хорошее? Ахъ, да! картина де-Куртена...
-- Елена Владимировна! вы слышите меня?
-- Да.
-- Я могу говорить съ вами?
-- Конечно.
-- Слушайте: что это у васъ за чудная картина въ пріемной?
-- Какая?
-- Графа де-Куртена. Я прямо очарованъ ею...
-- Да?-- не сразу отвѣтила Плющикъ.
-- Но она, видимо, и у васъ тоже въ почетѣ: мольбертъ, рама...
-- Да. Но это -- подарокъ. Оттого это такъ. И мольбертъ, и рама -- мнѣ такъ ее дали.
-- И мнѣ можно спросить у васъ -- кто?
-- Ну, конечно! У меня отъ васъ нѣтъ секретовъ... (Дверь отворилась -- и она вошла въ комнату).-- Это -- память давняго прошлаго. Мнѣ подарили ее подруги-институтки. Когда мы оканчивали и навсегда разъѣзжались, то общимъ любимицамъ (а я была изъ такихъ) дѣлали на память подарки. И -- вотъ...
Плюшикъ почему-то смутилась...
Я ждалъ.
-- Мнѣ подарили эту картину. Онѣ случайно увидѣли ее въ витринѣ магазина, и -- почему-то рѣшивъ, что женщина этой картины напоминаетъ меня -- купили ее...
-- Но, позвольте,-- перебилъ я.-- Вы и она совсѣмъ не похожи. Тамъ и отдаленнаго сходства нѣтъ!
-- Ахъ, Богъ мой! Но дѣвочки-фантазерки и не лица наши имѣли въ виду...-- вспыхнула Плющикъ.-- Все это вздоръ, конечно! Все это -- просто фантазія...
Глаза мои невольно скользнули по стройной фигурѣ...
...Да! да!-- мелькнуло во мнѣ,-- Она -- такая!-- и (странно!) я почувствовалъ вдругъ, что руки мои начинаютъ дрожать... Мнѣ вспомнился сонъ мой.-- "Я не ангелъ -- я женщина"...-- говорила во снѣ мнѣ эта стройная дѣвушка, и я помню змѣиную гибкость ея нѣжныхъ объятій, и язву ея поцѣлуевъ...
Сухой спазмъ сжалъ мое горло...
-- Ахъ, Богъ мой!-- встрепенулась вдругъ Плющикъ:-- но что же обѣдъ-то?-- и она вышла изъ комнаты...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Ну, разсказывайте: какъ вы живете и какъ вообще себя чувствуете?-- говорила мнѣ Плющикъ, когда первое впечатлѣніе встрѣчи прошло, и наша бесѣда вошла въ берега.-- Я вотъ, смотрю-смотрю на васъ -- и... вы измѣнились...
-- Ну, словомъ:-- "Я не узнаю въ тебѣ воителя Казани"...-- усмѣхнулся я.-- Да, я поболѣлъ немножко (простудился во время раздачи хлѣба и схватилъ инфлюенцу); да и вообще -- нервы у меня сильно надерганы. Оттого...
И я сталъ передавать ей, перебѣгая отъ событія къ событію. Общія впечатлѣнія послѣдняго времени. Сначала я говорилъ неохотно, обрубленно, холодно (противно мнѣ было); а потомъ -- мало-по-малу увлекся. и заговорилъ горячо... Плющикъ внимательно слушала; а потомъ,-- и я это сразу замѣтилъ,-- тревожно за мной наблюдала...
-- Въ общемъ,-- резюмировалъ я безпорядочную хаотичность всего, только-что сказаннаго.-- Въ общемъ: мы -- наканунѣ, краха... Экономическая расшатанность нашей деревни полная. Крестьянинъ нашъ не то, что бѣденъ (съ этимъ можно было бы еще бороться),-- онъ нищъ! Повѣрьте мнѣ: это надо видѣть! Я вотъ -- родился и выросъ въ деревнѣ, живу и сейчасъ въ ней. И -- знаете?-- я былъ очень далекъ отъ подлиннаго положенія дѣла. Да. И только пройдя съ двора на дворъ цѣлую волость, и заглянувъ въ нѣдра этихъ ужасныхъ хатёнокъ,-- только тутъ я и понялъ, что -- все, что хотите, но дальше нельзя такъ... Всему есть границы и мѣра. И вотъ:мы перешли эту границу, и превысили эту мѣру! И надо удивляться только тому, какъ это наша нищая (буквально нищая!) деревня можетъ содержать, обувать и кормить это огромное царство, оплачивая колоссальные расходы его -- пускай даже и относительной, и нищей -- культурности... Для меня это -- загадка.
-- Ну, и -- что же? Надо бороться съ этимъ; надо искать выхода...-- неувѣренно и тихо отозвалась Плющикъ.
-- Выходъ есть, и -- надо думать -- единственный...
-- Какой же?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Это будетъ нѣчто ужасное! Я не хотѣлъ бы дожить до этого пожара. Да и вообще -- я усталъ. Я ни во что ужъ не вѣрю ("ни въ сонъ, ни въ чохъ, ни въ птичій грай"), и ничего ужъ не жду. Я просто -- отдался теченью... Пусть тянетъ! И -- знаете, что?-- не станемте говорить объ этомъ. Я не могу уже слышать, безъ нервной дрожи отвращенія, всѣхъ этихъ "хорошихъ словъ" на эту тему! Претитъ мнѣ все это! Все это -- "мѣдь звенящая, кимвалъ бряцающая"... Все это -- цинизмъ... Помни-те у Некрасова пьяная сценка въ трактирѣ ("Юбиляры и тріумфаторы")? Помните вы хоръ подрядчиковъ?
Хлѣбушка нѣтъ,
Валится домъ...
...Некрасовъ,-- случайный и сторонній слушатель этого хора,-- такъ живописуетъ его:
Два-три подрядчика съ дѣдушкой Саввой
Въ пѣніе душу кладутъ;
Спой такъ пѣвецъ -- наградили бы славой!
За сердце звуки берутъ.
Что-жъ это, Господи! Всѣхъ задушевнѣй
Шкурина голосъ звучитъ!
Вѣетъ лѣсами, рѣкою, деревней,
Русской истомой томитъ!
Все въ этой пѣснѣ: тупое терпѣнѣе,
Долгое рабство, укоръ...
Чуть и меня не привелъ въ умиленье
Этотъ разбойничій хоръ!..
...Это -- великолѣпно! И если бы голодный рабъ вдругъ прозрѣлъ и сталъ бы свидѣтелемъ и слушателемъ всѣхъ нашихъ, "за сердце берущихъ", разговоровъ,-- онъ, несмотря на всю виртуозность и всю "задушевность" изліяній нашихъ, брезгливо бы отъ насъ отвернулся... Онъ заклеймилъ бы насъ эпитетомъ "разбойниковъ", хотя мы и "душу кладемъ" въ наше "пѣнье", и подчасъ бываемъ достойны и лавровъ! Нельзя,-- "за сердце звуки берутъ"...
Я засмѣялся...
-- И знаете, милая Елена Владимировна, мы уже пять тысячъ лѣтъ занимаемся этимъ. Пора и устать! Мы говоримъ, поемъ, декламируемъ, пишемъ рисуемъ,-- а голодный все тотъ же голодный! "какъ только не надоѣстъ ему! Чего, какого чорта ждетъ онъ? Неужели же ему мало того, что мы его кормимъ травой и корой съ дуба?.. Чего еще нужно ему? Когда наконецъ изсякнетъ терпѣніе его? Что касается насъ, такъ мы -- приспособились и отъ даровыхъ хлѣбовъ не откажемся... Дешевый паѳосъ нашей болтовни и нашъ постоянный экивокъ на наши дѣла (а въ нихъ, конечно, громы таятся) -- вѣдь, это нашъ фиговый листъ, и намъ ужъ не стыдно -- мы немножко прикрылись...
-- Но, позвольте,-- тихо вставила Плющикъ.-- Нельзя такъ... Пускай даже и медленно, тихо, скачками но все же -- мы движемся къ лучшему! Сравните насъ и Европу...
-- Ну, конечно! Обычная ссылка... Разговаривая на тему нашихъ русскихъ неладовъ легко, конечно, нащупать и пульсъ нашихъ недуговъ. Чего ужъ тутъ! Намъ нужна конституція ("это сумеречное ни то, ни се",-- какъ говаривалъ Герценъ). Но, виноватъ, пойдемте въ Германію. Такъ есть конституція. Но есть и голодный!-- Да,-- скажутъ на это -- но тамъ (говоря образнымъ языкомъ князя Бисмарка) "всадникъ слишкомъ сильно посаженъ въ сѣдло"... Развѣ? Ну, такъ -- идемте къ британцамъ. Тамъ этотъ "всадникъ" еле-еле сидитъ и сведенъ до степени бутафорcкой декораціи. И все же -- голодный дома и тамъ! Но, можетъ бытъ, тѣнь феодала мѣшаетъ намъ? Перешагнемъ черезъ Ламаншъ -- во Францію. Тамъ сѣдло опустѣло,-- тамъ "ужъ не ступитъ нога въ твое позлащенное стремя"... Но (курьезъ!) голодный и тамъ!-- Да, скажутъ. но тамъ иныя причины: тамъ живутъ еще тѣни отъ рясы попа... Уѣдемъ въ Америку! Тамъ -- ни короны, ни рясы... Но, тамъ насъ встрѣтитъ не милліонеръ уже, а -- милліардеръ! А что касается голоднаго, такъ онъ и за океаномъ дома... "Бѣдные съ вами всегда" -- предупредительно освѣдомили насъ въ Назаретѣ еще... Да, да! Голодный -- это наше проклятіе. Онъ настолько "съ нами всегда", что мы не умѣемъ придумать и сказки, куда бы онъ ни вошелъ, вмѣстѣ съ нами! Не даромъ же всѣ наши попытки рѣшить (хоть на бумагѣ!) эту задачу мы обзываемъ "утопіей"! Но и бросая эти задачи въ большомъ маштабѣ, и переходя изъ соціальныхъ сферъ въ область личной морали, то-есть -- стараясь рѣшить эту задачу въ тѣсномъ міркѣ данной личности (не для всѣхъ, а для него только),-- мы и здѣсь такъ же безсильны. Настолько, что (вспомните Кидда) -- ищемъ "сверхъразумной санкціи поведенія", такъ какъ поступать разумно мы уже не умѣемъ! Мы придумываемъ разные вздоры, какъ -- "антагонизмъ вида и индивида" (эту современную схоластику!); и все потому, что насъ разъ навсегда вывихнули когда-то въ Назаретѣ, навязавъ намъ "любовь къ ближнему", а не любовь къ правдѣ; и нашептавъ намъ о "непротивленіи злу", упустивъ изъ вида, что служеніе добру всецѣло выливается въ борьбу со зломъ, нельзя возлюбить добра, не возненавидя всѣми силами души зла, и -- т. д... Насъ просто сбили съ толку, у насъ отняли руководящій принципъ, и мы потеряли способность двигаться... И вотъ -- мы говоримъ какъ встарь: "придите и володѣйте нами"... то-есть -- санкціонируйте чѣмъ-нибудь намъ наше поведеніе,-- мы заблудились и потеряли способность разумно стимулировать наши поступки. Какъ видите, это -- полнѣйшее банкротство мысли. Винтъ свинтился и въ глубь не идетъ...
Плющикъ сидѣла потупившись.
Я подошелъ къ ней.
-- Не станемте говорить объ этомъ, Елена Владимировна. Какъ видите, я все еще тотъ же самый, какъ и когда-то давно въ Питерѣ,-- когда я былъ боленъ и, передъ отъѣздомъ сюда, болталъ съ вами о "міра явленіяхъ",-- помните?
-- Да. Помню...
-- И если вы теперь не узнаете во мнѣ "воителя Казани", такъ это потому такъ, что я, Елена Владимировна, и въ личной жизни "могу прекратить платежи" (какъ остроумно сказалъ мнѣ, прощаясь со мной Сагинъ). Умница онъ -- Сагинъ. И я ему часто завидую. Это -- эстетъ-скептикъ, который всегда подъ рукой имѣетъ и точку опоры. Въ самомъ дѣлѣ. Небо всегда сине; и прихотливо бѣгутъ облака ("таютъ и плывутъ"); и -- "вѣченъ румянецъ вселенной"... И мало того. Красота -- область, въ которой найдетъ себѣ мѣсто и рубище нищаго...
Разговоръ оборвался.
-- Да!-- встрепенулась вдругъ Плющикъ.-- Я все хотѣла спросить... Скажите: куда, зачѣмъ и почему уѣхала Зина?
Я вздрогнулъ...
-- Зинаида Аркадьевна уѣхала въ Саратовскую губернію -- къ теткѣ. А оттуда, вмѣстѣ съ нею,-- въ Италію. Гдѣ она теперь -- я не знаю. Это -- на вашъ вопросъ: куда?" А--"почему?" и -- "зачѣмъ?" -- на это а вамъ не сумѣю отвѣтить, Елена Владимировна...
-- Простите,-- а, можетъ быть, коснулась области отношеній... То-есть, а хотѣла сказать, что...-- запуталась Плющикъ и не кончила фразы, по-дѣтски краснѣя и нервно теребя въ красивыхъ рукахъ конецъ скатерти...
-- О, нѣтъ!-- запротестовалъ я.-- Вы не такъ меня поняли. За моимъ "не сумѣю- отвѣтить" ничего другого и не стоитъ, кромѣ подлиннаго смысла. Дѣло въ томъ, что все это настолько капитально вплетается въ ткань моей личной жизни, попутно захватывая и много другого, не менѣе важнаго, что -- правда это -- такъ, сразу, а и дѣйствительно не сумѣю отвѣтить... И въ то же время -- а очень хотѣлъ бы отвѣтить на это, Елена Владимировна, и именно -- вамъ... Не знаю, право, можетъ быть, я и не долженъ бы былъ этого дѣлать (какъ посмотрѣть). А съ другой стороны -- почему бы и нѣтъ? При чемъ тутъ "долженъ" или "не долженъ"!..
Прекрасные, открытые и честные глаза дѣвушки вопросительно и удивленно смотрѣли на меня, и въ нихъ было что-то тревожное...
-- Вотъ-что, развѣ...-- началъ-было я -- и запнулся... (Э, все равно!-- рѣшилъ а).-- Вотъ-что, развѣ... Съ тѣхъ поръ, какъ а пріѣхалъ сюда, я -- за неимѣніемъ подходящаго собесѣдника -- рѣшилъ болтать самъ съ собой на бумагѣ... И какъ это ни странно, но меня къ этой затѣѣ толкнула фраза Михайловскаго: "Пиши -- легче будетъ,-- говорила мнѣ любимая женщина"... (такъ начинается его неоконченный романъ "Въ перемежку"). Такъ вотъ: если вамъ угодно, я могу вручить вамъ эти записки -- и вы близко, вплотную со мной познакомитесь... Я никому бы не далъ этихъ листковъ. И до сихъ поръ моимъ собесѣдникомъ былъ только Никто. Хотите занять его мѣсто?
Плющикъ такъ и рванулась ко мнѣ...
-- Пожалуйста! И вы не можете себѣ представить, какъ а безконечно довольна и рада!-- нервно смѣялась она, довѣрчиво и ласково смотря мнѣ въ глаза.-- О, вы мнѣ, конечно, повѣрите, что я сумѣю отнестись бережливо ко всему, что я встрѣчу тамъ... О, будьте въ этомъ увѣрены, другъ и братъ твой!-- трогательно и искренно сказала она, не отнимая у меня своихъ рукъ, которыя я цѣловалъ и прижималъ къ лицу...
Было поздно -- и мы простились.
-- Итакъ, значитъ, когда же?-- нетерпѣливо спросила она, пожимая мнѣ руку.
-- Завтра а буду дома. А послѣзавтра -- мои архивы будутъ у васъ.,
-- Спасибо. А васъ когда я увижу?
-- Я долженъ быть здѣсь какъ-разъ черезъ недѣлю -- на засѣданіи Продовольственной Комиссіи. И, если позволите, буду у васъ. Прощайте.
-- Нѣтъ, до-свиданія, Абашевъ!-- опротестовала она, затворяя сама за мной дверь...
Я вышелъ. Ночь была темная. Морозило. Звѣзды ярко мерцали. Я отыскалъ Большую Медвѣдицу, продолжилъ кривую къ Арктуру и -- правѣй -- отыскалъ Волосы Вероники. Они слабо мерцали на темной синевѣ неба... Я стоялъ и смотрѣлъ въ эту дрожащую бездну вѣчности,-- и привычное чувство восторга и умиленія опять охватило меня, какъ и всегда, когда я одинъ, лицомъ къ лицу съ этой неумирающей и вѣчной красотой бездонной пучины, молчаливой, прекрасной и таинственной...
Заостренныя макуши тополей уснувшей улицы, покрытыя серебромъ инея, тянулись къ небу, унося къ нему холодную и стройную молитву зимы...
Сверкали и лучились яркія звѣзды...
А въ груди у меня что-то дрожало и билось, какъ плѣнная птица...