CLVIII.
Я дурно спалъ эту ночь...
Положимъ, на меня и вообще комната-номеръ производитъ всегда тяжелое и удручающее впечатлѣніе. О, да,-- въ этихъ захватанныхъ и гостепріимныхъ для всякаго стѣнахъ (кто не бывалъ только въ нихъ!) меня всегда обступаютъ нехорошія и грустныя мысли... Здѣсь -- въ этомъ затоптанномъ уголкѣ улицы, гдѣ нѣтъ уже привычныхъ и баюкающихъ условій обычной для васъ обстановки вашей комнаты, сквозь ласковый шопотъ которой къ вамъ не доходятъ "звуки дневные, несносные, шумные",-- вы и сталкиваетесь лицомъ къ лицу съ фактами... И именно здѣсь -- какъ никогда и нигдѣ -- "вспоминается жизнь, такъ безплодно, въ мечтахъ прожитая"... А что ужъ хорошаго въ этомъ! И оттого-то я всегда предпочту бурную и непривѣтливую ночь въ дорогѣ, въ метель въ осеннюю слякоть и дождь; грязный вагонъ поѣзда; даже тоскливое ожиданію на полустанкѣ (чего уже хуже!),-- все, что хотите,-- но только не ночевку въ номерѣ, даже хотя бы и очень комфортно обставленномъ...
Сегодня, правда, я былъ забронированъ отъ этихъ давленій извнѣ: меня опять посѣтилъ "большой гость" -- и "оглушающій языкъ" его рѣчи опять терзалъ мою грудь, и я ужъ не слышалъ за нимъ тихаго и вкрадчиваго шопота обычныхъ моихъ собесѣдниковъ...
Войдя и затворивъ за собою дверь, я оглянулся кругомъ -- и брезгливо поежился... Мнѣ предстояло провести здѣсь цѣлую ночь! А между тѣмъ здѣсь же, въ породѣ, и недалеко отъ меня, былъ и хорошо мнѣ знакомый и комфортно обставленный уголокъ -- "гнѣздышко Зины". Оно и теперь оставалось такимъ же... (О чемъ тамъ шептались сейчасъ эти грустныя темныя комнаты?-- вспомнилось мнѣ).-- Да,-- но постучать въ эту дверь я ни за что не рѣшился бъ...
...Развѣ только затѣмъ, чтобы -- не выйти оттуда!-- рожалъ я плечами. присѣлъ къ столу и -- задумался...
Съ городского вокзала доносились свистки паровозовъ...
...Да,-- думалось мнѣ:-- странная вещь жизнь! И какъ неожиданны, какъ драматичны бываютъ ея диссонансы... Коварный случай сыгралъ со мной злобную шутку, толкнувъ мнѣ навстрѣчу и Зину, и Плющикъ.
Зина ушла. И какъ бы тамъ ни было, а -- "пусть арфа сломана -- аккордъ еще рыдаетъ"... И вотъ -- скоро, на-дняхъ, зарыдаетъ, можетъ быть, аккордъ и другой, также сломанной арфы! Да, да,-- съ меня снимутъ опять "кольцо Фауста" -- и отшатнутся... Что дѣлать! Каковъ, видно, есть... Отъ себя не уйдешь. Мы вышли изъ рамокъ дозволеннаго, мы оказались способными (слушайте! слушайте!) склониться къ ногамъ той и другой женщины. А этого нельзя было дѣлать! Я могъ бы быть чудовищно-чувственнымъ и погрязнуть въ развратѣ,-- и мнѣ бы все это простили, какъ это прощаютъ и всѣмъ. Но -- полюбить сразу двухъ, и сказать имъ объ этомъ, не лгать, и смѣть называть вещи ихъ именами,-- этого дѣлать было нельзя: это -- непринято... Въ самомъ дѣлѣ: Зина легко примирилась на Сашѣ. И -- почему? Потому, что это (съ ея точки зрѣнія) мотивъ изъ другой оперы. Это -- нянька, Гретхенъ, сестра милосердія (милая Эосъ! съ ней и не считаются даже...-- невольно вздохнулъ я).-- Но -- Елена Владимировна... Нѣтъ! этого намъ простить не могли. И въ результатѣ -- и "арфа сломана", и "жертвенникъ разбитъ"... И то же будетъ, конечно, и здѣсь. А что жъ, и пускай! Я -- кто-то другой, я не тотъ, кого могутъ любить эти гордыя дѣвушки... И разъ это такъ -- съ судьбой не за споришь...
...И такъ -- до послѣзавтра. Вручивъ свои мемуары, мы откроемъ забрало и снимемъ шеломъ. Ну, и насъ попросятъ надѣть свой шеломъ, и опустить наше забрало...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .