CLXXV.
Въ началѣ апрѣля, у меня выдалось нѣсколько свободныхъ дней и я уѣхалъ къ Еленѣ. Мнѣ было съ ней легче. Я говорилъ съ ней, смѣялся, шутилъ; иногда заходилъ и въ область "текущихъ интересовъ" -- и часто (неожиданно для себя) увлекался и отводилъ душу, привычно вдаваясь въ сферы общихъ интересовъ, въ которыхъ временно тонули интересы личности...
Въ первый же день, вечеромъ, мы съ Еленой пошли на городскую набережную -- послушать шумъ "вешнихъ водъ". Рѣка, незадолго передъ этимъ, взломала ледъ и залила осѣвшее внизу -- у подножья скалы -- предмѣстье города. Одна изъ улицъ слободки стала вторымъ русломъ взыгравшей рѣки, которая, несмотря на каменную дамбу, врывалась въ нее водопадомъ и -- гривастымъ дракономъ -- уползала по ней... Ночь была влажная. Туманъ поднимался съ рѣки. Сквозь сплошную наволочь тучъ тускло свѣтила луна. Но все же -- видно было и за-городъ: въ дымкѣ тумана кутался лѣсъ, въ туманѣ лежало и черное поле. Все спало. Рѣка только тревожно стремилась куда-то, унося запоздалыя льдины. Мощно шумѣлъ водопадъ... А вверху -- сплошной массой -- ползли облака...
Мы стояли, прижавшись другъ къ другу, на выступѣ влажной скалы и слушали шумъ водопада...
-- О, милый!-- тихо сказала Елена.-- Какъ хочется жить, любить и быть счастливой... И чтобъ всѣ были счастливы! И сколько величія въ этой картинѣ! И какой властный призывъ въ этомъ немолчномъ шумѣ бѣгущей рѣки! Куда бѣжитъ она? Торопится; боится опоздать, словно...
-- Да -- бѣжитъ и торопится... Куда?-- А чтобы умереть въ морѣ. И это очень красиво! Вѣдь, все, истинно красивое въ нашихъ поступкахъ,-- оно всегда на рубежѣ трагическаго, то-есть -- лицомъ къ лицу съ смертью... Эффектно! Взломать баррикады льда (этого одервенѣлаго, холоднаго и неподвижнаго застоя) и -- съ поблѣднѣвшимъ лицомъ -- впередъ, общей массой, сметая и сокрушая все, что стоитъ на дорогѣ... О, да! Вешній разливъ, это -- Великая Революція. Это -- символъ ея. И правда (ты вѣрно подслушала): принципъ ея -- "чтобъ всѣ были счастливы!" -- Такъ говоритъ этотъ тревожный, немолчный шумъ. Это -- гулъ форума. Это -- "рабы пересчитали себя"... Это -- мощный голосъ Демоса. А что касается смерти такъ,-- ее оболгали. Она -- не переходъ куда-то. Она -- финалъ. Она -- послѣдній аккордъ и апоѳезъ жизни! Все героическое и доблестное есть не что иное, какъ способность взглянуть въ лицо смерти... Боги не умираютъ. Говорятъ, что они безсмертны. Оттого-то они и не могутъ быть героями. Они лишены трагическаго... Словомъ: въ кузнѣ Вулкана не было наковальни, на которой выковывались бы героизмъ и доблесть. Героизмъ -- удѣлъ человѣка. А героизмъ, это прежде всего -- протестъ противъ насилія и гнета. Оттого-то революція и есть наивысочайшее проявленіе воли человѣка. Герценъ не вѣритъ въ революцію. Но онъ не вѣритъ и вообще въ Европейскую Цивилизацію и пророчитъ ей смерть. Онъ ни во что не вѣритъ. Нельзя, дескать, молиться богамъ, которыхъ не знаешь! Да. Но революція не богъ -- и ей молиться не за чѣмъ. Въ нее и вѣрить не надо. Революція -- протестъ. Это -- актъ правосудія массъ. Это -- ненасытная и алчущая жажда справедливости. Это и просто актъ мести. Дюрингъ пытается изъ мести создать понятіе права. Онъ ошибается. Это понятіе иного порядка. Идея правосудія и справедливости -- да,-- это и есть продуктъ мести... Но, вернемся къ скептику Герцену. Онъ не вѣритъ! Но, передъ нами -- дилемма: насиліе меньшинства и насиліе большинства... Такъ почему же умѣстно быть скептикомъ по адресу послѣднихъ и не быть тѣмъ же скептикомъ по адресу первыхъ? Вѣдь, отрицая принципы нашей цивилизаціи, Герценъ однимъ уже этимъ отрицаетъ и вѣру въ принципы меньшинства, которое и создало ее... Да и при чемъ тутъ вѣра? Культурное, цивилизованное и многогранное меньшинство, устами Михайловскаго (я нарочно беру эту эффектную и безусловно безупречную личность, этого самаго настоящаго и самаго подлиннаго рыцари стоящаго "на славномъ посту", подъ стягомъ "правды" и "справедливости");-- такъ вотъ... Онъ какъ-то обмолвился (не помню я -- гдѣ и когда, да и за точность словъ не ручаюсь), что -- если бы, дескать, ко мнѣ ворвалась дикая толпа съ улицы и стала бы топтать ногами мою святость -- ну, скажемъ, бюстъ Бѣлинскаго,-- я постарался бы, дескать, ее убѣдить не дѣлать этого, и если бы этого оказалось мало, я употребилъ бы всѣ зависящія отъ меня средства -- помѣшать имъ дѣлать это. Я, дескать, не знаю, что будетъ завтра; а пока -- вотъ моя правда, вотъ моя святость...-- Такъ мыслитъ "рыцарь". И разъ это такъ, то почему же стать отрицать и за большинствомъ такое же право -- сказать это пока и преклониться передъ своей правдой, и стать ему непремѣнно навязывать отвѣтственность передъ этимъ далекимъ "завтра", которое оно, это "большинство" (и съ большимъ правомъ на это) тоже. "не знаетъ"? Пока же -- оно голодно и хочетъ ѣстъ... А уже Гейне хорошо понималъ, между прочимъ, и то, что "никакія заклятія" ему не помогутъ противъ "страшнаго силлогизма Дьявола", что "всѣ люди имѣютъ право ѣсть"... Курьезно! Этотъ эстетъ былъ, видимо, самоотверженнѣй нашего демoкpата-мыслителя, который такъ скупъ на свою "святость" -- бюстъ Бѣлинскаго... Какое! Гейне аплодируетъ даже тому "бакалейному торговцу", который изъ его Книги Пѣсенъ "сядетъ дѣлать пакеты и всыпать въ нихъ кофе или нюхательный табакъ для старыхъ бабъ будущаго"... Напрасно только опасался онъ за свою "Книгу Пѣсенъ". Массы лучше, гуманнѣй умнѣй и отзывчивѣй, чѣмъ мы о нихъ думаемъ. Цемосъ сушенъ, когда онъ мститъ! А потомъ... Я не знаю, право, какъ будетъ вести себя "бакалейный торговецъ" (да и уцѣлѣетъ ли онъ къ тому времени?),-- но, что касается массъ, такъ вотъ -- художественная правда поэта-провидца:--
Царемъ когда-то сосланъ былъ
Полудня житель къ намъ въ изгнанье
(Я прежде зналъ, но позабылъ
Его мудреное прозванье).
Онъ былъ уже лѣтами старъ,
Но младъ и живъ душой незлобной;
Имѣлъ онъ пѣсенъ дивный даръ
И голосъ шуму водъ подобный...
И полюбили всѣ его,
И жилъ онъ на брегахъ Дуная,
Не обижая никого,
Людей разсказами плѣняя.
Не разумѣлъ онъ ничего,
И слабъ, и робокъ былъ, какъ дѣти;
Чужіе люди за него
Звѣрей и рыбъ ловили въ сѣти;
Какъ мерзла быстрая рѣка
И зимни вихри бушевали,
Пушистой кожей покрывали
Они святого старика...
Я декламировалъ -- а внизу мнѣ вторилъ этотъ величавый "шумъ водъ", о которомъ гранитнымъ стихомъ говорилъ Пушкинъ...
Елена прижалась ко мнѣ и вдругъ порывисто обняла меня -- и... заплакала... Я обнималъ свою Воронину и, сквозь слезы, навѣянныя словами Пушкина, смотрѣлъ на красиво-бѣгущую наволочь тучъ; на дымомъ тумана покрытую рѣку; на черное поле, которое словно влажно дышало открытою грудью... И я, и моя Вероника, и все это -- чутко прислушивались къ тревожному шуму бѣгущей къ далекому морю рѣки...
Веселые годы,
Счастливые дни --
Какъ вешнія воды
Промчались они!
Неожиданно вдругъ отозвался я на эту картину (мнѣ это шепнулъ мой другъ -- кротъ)...
-- О, нѣтъ!-- запротестовала Елена.-- Неправда! Не "промчались они",-- они бѣгутъ и сейчасъ... И не станемъ напрасно терять ихъ... Я люблю тебя! люблю! люблю! милый! любимый ты мой!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .