CLXXVII.
Въ концѣ апрѣля, какъ-разъ послѣ святой, стояла прямо майская погода; тепло было, ясно... И мы второй уже день пьемъ чай на террасѣ. Хорошо было! Пчелы жужжали (ихъ только-что выпустили). Въ саду тихо зыбились сквозныя, легкія тѣни отъ слегка загустившихся деревьевъ, зеленые, клейкіе листики которыхъ едва распустились...
-- И чего это, право, Елена Владимировна не ѣдетъ!-- роптала Саша, которая давно уже толковала о ней и все порывалась поѣхать къ ней.-- Погода; тепло...
-- Говоритъ -- занята. А все собирается...
-- Я ее никакъ не дождусь! И никого и никогда я такъ не любила, какъ ее! Правда, вѣдь она -- прелесть?-- настойчиво требовала согласиться съ ней Саша.
-- Вы вотъ -- все хвалите... Смотрите: влюблюсь еще я въ эту прелесть...
-- А что жъ! Въ нее и нельзя не влюбиться! Я и сама бы влюбилась!
-- А ревновать, такъ-то, не станете?
-- Къ ней -- нѣтъ! Вѣдь, вы же меня не разлюбите -- да?-- настороженно спросила она,-- если бъ вы даже влюбились?
-- О, нѣтъ, Эосъ! На этотъ счетъ вы будьте спокойны: я этого никогда не умѣлъ дѣлать... Помните, у Лермонтова?--
Полюбить не скоро,
Зато не разлюбитъ ужъ даромъ...
Она что-то хотѣла сказать -- но ее зачѣмъ-то позвали въ домъ...
-- Валентинъ Николаевичъ,-- быстро вернулась она.-- Къ вамъ кто-то
пришелъ и хочетъ васъ видѣть...
-- Зовите,-- сказалъ я.
Я ожидалъ обычнаго посѣтителя по дѣламъ попечительства -- и чуть не вскрикнулъ отъ удивленія и радости, завидѣвъ понурую фигуру Кротова...
Я сразу узналъ его.
Кротовъ -- бродяга-анархистъ, который лѣтъ съ 25-ти (а ему теперь 50) бродитъ по Россіи, исполняя порученія "партіи". Отдохнетъ иногда дома годъ-два, и -- опять... Я съ нимъ знакомъ ужъ давно -- по Петербургу еще. Странный это былъ человѣкъ! стянутые вверхъ, какъ у китайца, глаза его были дѣтски прозрачны и чисты, и вѣчно были прикованы къ мысли... Онъ отвлекался только тогда, когда съ нимъ заговаривали, и -- словно проснувшись -- внимательно озирался кругомъ, бралъ вещи, осматривалъ ихъ, похлопывалъ по нимъ рукой, какъ бы лаская ихъ, и -- велъ бесѣду. А тамъ -- и опять погружался въ область своихъ размышленій...
Онъ выглядѣлъ немножко помѣшаннымъ. Но это было не такъ. Странности Кротова легко объяснялись его постоянной и упорной прикованностью къ спекулятивнымъ экскурсіямъ въ область кантовскихъ антиномій -- онъ все примирялъ ихъ, стараясь расширить область своихъ интуиціи. Отсюда и его вѣчная замкнутости и сосредоточенность, и полное равнодушіе ко всему окружающему. Его вы ничѣмъ не могли удивить, покоробить, обидѣть -- все это какъ бы скользило по немъ... И это полная оторванность отъ внѣшней и чисто формальной стороны дѣлала то, что присутствіе Кротова никого и никогда не стѣсняло. Его не замѣчали; о немъ забывали: при немъ о немъ же говорили, зная, что и къ себѣ лично онъ относится вполнѣ объективно...
-- Александръ Петровичъ!-- обратился къ нему какъ-то Сагинъ.-- Слушайте. милый вы выглядите нынче совсѣмъ ненормальнымъ... ужъ не полечиться ли вамъ -- а? (Допускалось говорить и объ этомъ.)
-- Ненормаленъ говорите? Возможно. Хотя и того... Норма... Кто его знаетъ -- что это за штука такая! Это еще надо рѣшить... Да, да: надо рѣшить, надо рѣшить...-- спокойно и невозмутимо отвѣтилъ Кротовъ -- и погрузился въ свои размышленія, рѣшая, можетъ быть, на этотъ разъ вопросъ о томъ, что это за штука такая -- норма...
И я, и Сагинъ (а онъ къ намъ часто захаживалъ) очень любили его за чистую душу, неспособную ни на что, истинно злое...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такъ вотъ -- этотъ-то самый Кротовъ и всходилъ сейчасъ по ступенямъ террасы. Онъ былъ все тѣмъ же -- та же сосредоточенность, та же замкнутость, то же полное равнодушіе ко всему окружающему, та же несимметрично оттянутая бородка, тотъ же мѣшкообразный люстриновый пиджакъ, обтертые шаровары, съ лоснящимися колѣнами, и тѣ же старые, стоптанные сапоги, которые скоротали не одну сотню верстъ...
-- Александръ Петровичъ!-- бросился я къ нему навстрѣчу, обнимая его.-- Какими это судьбами вы попали въ наши мѣста, какъ блуждающій метеоръ?
-- А такъ -- по пути мнѣ. Я и того: шелъ мимо -- и завернулъ... И дѣльце къ вамъ есть. А это барынька,-- насторожился онъ, въ сторону Саши.-- Кто она вамъ будетъ,-- своя?
-- Своя, своя... Жена мнѣ.
-- Такъ такъ. Приглядная какая!
Мы засмѣялись...
-- Ну, словомъ: можете не стѣсняться. Объ "дѣльцѣ" -- это потомъ; а такъ -- вообще...
-- Чую.
-- Садитесь-ка чай пить. Да вы поди, и не ѣли еще?
-- Съѣсть -- съѣлъ бы...
-- Саша! скорѣй...
-- А чего бы?-- заикнулась она.
-- Э, молодайка! Что ближе -- то и давайте. Абы было съѣдобное...
Саша ушла.
-- Ну, а теперь,-- сказалъ я,-- что это за "дѣльце" у васъ?
-- Да такъ--домашнія дѣла у насъ тамъ...Пустяки. Дрязги. Сагинъ хотѣлъ-было писать къ вамъ -- а я отсовѣтовалъ. Ѣду въ ваши мѣста -- зaвернy, молъ и самъ. Чего тамъ размазывать! Писать -- это -- когда нужно... Взялъ и написалъ. Что напишешь перомъ да и того... Какъ это?
-- ...не вырубишь топоромъ.
-- Вотъ самое это и есть. Не вырубишь... Много черезъ это пакостей разныхъ бываетъ! Другому (любители такія есть) -- хоть руку руби: пишетъ и пишетъ... И говорить-то надо умѣючи. Есть вещи, которыя и стѣны слышать... Мы вотъ -- перекусимъ хлебнемъ чайкy, да и пойдемъ погулять. А нѣтъ -- посидимъ гдѣ на открытомъ мѣстечкѣ (чтобъ тѣни было поменьше,-- осматриваясь кругомъ и словно ища уже этого "чистаго мѣстечка", говорилъ Кротовъ -- и... потянулся къ забытой на парапетѣ террасы развернутой книгѣ.-- А! Герценъ... Люблю. Молодецъ! И любъ мнѣ еще тѣмъ, что -- мистикъ...
-- Ну! Герценъ-то?
-- А вы думали какъ? Мистикъ. Я это люблю...
-- Да! кстати... Мнѣ говорили (не помню -- кто), что вы свернули на эту дорожку. Правда?
-- Не вся. Не сворачивалъ, а -- такимъ и родился. Шельма Шопенгауэръ правду сказалъ, что какимъ-де родился, такимъ и помрешь... Свернуть человѣку нельзя. За волосы самъ себя изъ воды не вытащишь... Такъ и это, Потому и сказано: "познай себя". Это дается не всѣмъ. Другой и умретъ -- самъ съ собой незнакомый. Бываетъ это. Гете тоже, помнится, писалъ отъ этомъ...
-- Такъ -- правда, значитъ?
-- Правда.
-- Вложили персты и -- увѣровали. Такъ, что ли?
-- И перстовъ не вкладывалъ и не прыгалъ никуда, а вѣрилъ всегда. Говорю: какимъ былъ, такимъ и остался...
-- И въ Отца, и Сына?
-- И въ Отца, и Сына.
-- И въ воскресеніе Лазаря?
-- И въ воскресенье Лазаря.
-- Вонъ оно что. Ну, а въ Бабу-Ягу -- тоже вѣруете?
-- И въ Бабу-Ягу вѣрую.
-- И въ ступу, на которой она выѣзжаетъ,-- тоже вѣруете?
-- И въ ступу...
-- Нѣтъ, вы -- серьезно?-- удивился я.
-- Какъ на духу.
-- Какъ? И въ тотъ сарай, въ которомъ стоитъ этотъ экипажъ Бабы-Яги, тоже -- вѣруете?
-- Для ступы сарая не нужно. Это -- затѣя. И ступа... Это -- аллегорія. Понимать надо не такъ. И Лазарь, и Баба-Яга -- все это есть, было и будетъ. За хвостъ вотъ только ихъ не поймаешь! Трудно. Иной: разъ кажется -- вотъ-вотъ Чорта за хвостъ поймалъ... Нѣтъ! Глядь: а онъ ужъ Богомъ сталъ. Начнешь къ тому присматриваться -- глядь: а онъ опять Чортомъ сталъ... Не разберешь. И кто изъ нихъ чернѣй, и кто бѣлѣй -- не сразу раскусишь! Штука мудреная. Китайцы вонъ: такъ тѣ Бога дракономъ рисуютъ, то-есть -- такой гадостью, что и глядѣть -- съ души претъ! У нихъ вся и забота въ томъ какъ съ этой гадостью поладить и ужиться? Вотъ дѣло какое. И -- человѣкъ... Говорятъ: тaкой-сякой, подлецъ и -- шабашъ... А. подойдешь къ нему -- присмотришься: ничего себѣ, человѣкъ какъ человѣкъ! "то и хвалятъ (такой сякой и не мазанный), а -- копни его -- отъ смрада не уйдешь... "въ каждомъ человѣкѣ такъ. "все такъ. "одно въ другое переходитъ. И гдѣ оно нaстоящее, гдѣ нѣтъ -- никто не разскажетъ. Никто! Съ какой стороны зайти... И Богъ, и Чортъ... Безъ нихъ не обойдешься. Это -- основныя посылки. И они только и дѣлаютъ, что дерутся другъ съ другомъ и одинъ въ другого переходятъ. Только это и дѣлаютъ... И не знаешь -- кому изъ нихъ подсобить. Вѣдь, это потомъ ужъ на Чорта наускивать стали: борись, дескать, съ нимъ! А началось-то съ другого,-- съ того, что съ Богомъ боролись. Да. Пробовали Его подъ себя подмять... Іаковъ вонъ (помните, изъ Библіи?),-- такъ тотъ цѣлую ночь съ Нимъ прокрутился... Себя изувѣчилъ, а все -- хотѣлъ Бога сломать! Хотѣлъ побороть Его... Да, да,-- хотѣлъ подмять подъ себя... Два великихъ народа (праотцы наши) -- съ того и начали -- съ борьбы съ своимъ Богомъ. Еврею Богъ ногу сломалъ -- и онъ сталъ хромымъ (оттого и не пошелъ далеко); а греку -- руки цѣпями сковалъ, на скалѣ заточилъ, развернуться не далъ. Длиннорукъ больно былъ: къ Небу тянулся. За это. Того -- изувѣчилъ, но все же пустилъ (хромой,-- далеко не уйдетъ, дескать!); а этого вотъ -- сковалъ и заточилъ. Струсилъ. И мстилъ ему: послалъ къ нему орла -- терзать его грудь...
Кротовъ умолкъ и -- задумался...
-- Оттого-то, можетъ быть,-- вставилъ я:-- Еврей и дохромалъ до насъ (Жидъ -- вѣченъ); а Грекъ -- нѣтъ. Онъ не дошелъ: его не пустили. Ему истерзали грудь -- и онъ умеръ. И мы остались одни (богамъ ужъ нестрашные).
И боги не стали "ломать" нашихъ ногъ и "ковать" насъ цѣпями... Да и зачѣмъ? Ни впередъ не идутъ, ни къ Небу не тянутся! И надо думать, что было что-то особенно яркое у насъ позади, потому что когда мы потомъ, долго спустя, оглянулись назадъ то этотъ моментъ сталъ нашимъ "возрожденіемъ" -- и наша жизнь снова вспыхнула и создала чудную эпоху въ нашей: исторіи. Это былъ Вѣкъ Возрожденія! И вотъ -- въ расплату за это (боги, поди, опять струсили?) -- мы, какъ жена Лота, застыли на мѣcтѣ, и опять потянулись къ зловоннымъ гробамъ Лазарей...
Кротовъ молчалъ. Слышалъ ли онъ? Кто знаетъ...
Я усмѣхнулся...
-- И въ результатѣ: кантовскія "антиноміи", "альтрюизмъ", "обязанности", "непротивленіе злу", "птичій грай", и впереди -- вѣтряныя мельницы, и -на головѣ -- тазъ цырюльника, и опять --
Въ Заднѣпровьѣ послышался лѣшаго вой,
По конюшнямъ дозоромъ пошелъ Домовой,
На трубѣ Вѣдьма пологомъ машетъ,
А Потокъ себѣ пляшетъ да пляшетъ...
Кротовъ очнулся.
-- О чемъ это вы?
-- Такъ -- къ слову пришлось...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .