CLXXXI.
На вторыя сутки, вечеромъ уже, на петербургскомъ вокзалѣ меня встрѣтилъ Сагинъ. Мы обнялись...
-- Наконецъ то!-- сказалъ онъ.-- Не скоро -- я встрѣтились... Усталъ?
-- Да, немножко.
-- А вотъ -- пріѣдемъ, и мы накормимъ, напоимъ тебя и уложимъ спать. Сафо ужъ хлопочетъ тамъ...
-- А не стѣсню я тебя, Аркадій?
-- Господинъ Абащевъ! перестаньте говорить пошлости...
Сагинъ жилъ въ той же квартирѣ.
Въ дверяхъ насъ встрѣтила Полечка.
-- Здравствуйте!-- сверкнула она черными глазками смуглоолицая, пикантная и, какъ котенокъ, граціозная...
-- Здравствуйте. Какъ мнѣ прикажете звать васъ?-- спросилъ я, цѣлуя ея смуглую ручку.
-- Аркадій Дмитричъ зоветъ меня "Проталинка", вы меня окрестили "Сафо", а священникъ (я до сихъ поръ ненавижу его!) назвалъ меня Пелагеей. Я не люблю этой клички! Правда, вѣдь, что она некрасивая? Пелагея! Полечка! Гадость... Зовите Сафо...
Подвижная, какъ ртуть, она положительно не стояла и не сидѣла на мѣстѣ...
-- Я уже пробовалъ привязывать ее ниткой къ стулу...-- серьезно сказалъ Сагинъ.-- А то -- и не увидишь! Я вотъ, до сихъ поръ не знаю -- какое лицо у ней. Право. Не помню даже -- брюнетка она или блондинка? Мы даже и спать не умѣемъ спокойно: подушка у насъ на полу, одѣяло -- подъ кроватью... Иногда это бываетъ очень красиво...
-- Я уйду!-- вспыхнула Полечка.
-- Нѣтъ, нѣтъ! Я не о томъ... Вѣдь это -- разъ только и было...
Она рванулась изъ комнаты -- и, убѣгая, уронила стулъ...-- Мы вѣчно съ ней ссоримся,-- ласково усмѣхаясь ей вслѣдъ, сказалъ Вагинъ.-- И знаешь: къ твоему пріѣзду, всѣ этюды "съ натуры" были попрятаны. Оригиналъ протестовалъ, молилъ, плакалъ... Пришлось уступить. А есть интересныя вещи...
Послѣ ужина (я лежалъ ужъ въ постели), ко мнѣ вошелъ Сагинъ.
-- На минутку...-- сказалъ онъ.
Но, какъ и всегда, мы незамѣтно увлеклись -- и онъ просидѣлъ у меня далеко за полночь.
Я заговорилъ съ нимъ о Дѣлѣ...
-- Тебя не задержатъ здѣсь. Они уже ждутъ. Я предупредилъ ихъ. Условились мы такъ. Завтра Завадскій зайдетъ вечеромъ къ намъ. Я настоялъ на этомъ. И все выяснимъ. Тебѣ покажутъ фотографическую карточку волжской сирены (тали?). И вопросъ будетъ выясненъ. Завадскій спеціально за этимъ сюда и пріѣхалъ.
-- Откуда? "
-- Онъ былъ въ Парижѣ. Вѣдь, все и началось тамъ...
-- А Стронскій -- онъ здѣсь?
-- Не знаю. Да это пока и не важно. Его ждутъ и слѣдятъ за нимъ.
Здѣсь съ нимъ и покончатъ...
Я вздрогнулъ...
-- Да, да...-- вздохнулъ Сагинъ.-- Но имъ и нельзя иначе. Я ихъ вполнѣ понимаю. Этотъ мерзавецъ имъ дорого стоилъ. Съ волжской сиреной они ужъ покончили. Ты мѣтко назвалъ. Она сейчасъ -- царица волжскихъ русалокъ... Съ ней кто-то поѣхалъ кататься на лодкѣ -- и... вернулся одинъ. Тигръ баба. Теперь -- чередъ за этимъ...
-- И знаешь, Аркадій, это ужасно. Я понимаю, что у нихъ нѣтъ выбора, что этотъ шагъ неизбѣженъ (я даже вотъ -- и самъ предупредилъ ихъ когда-то); но все же -- это ужасно.
-- Да,-- тихо сказалъ Сагинъ.-- Потому-то мы съ тобой и ушли отъ нихъ и не могли быть тамъ... Тамъ нужны иные люди, не съ нашими нервами.
Въ подобнаго рода вопросахъ мы съ тобой -- дѣти. Это стальные люди. И они великолѣпны!-- говорилъ онъ, но лицо его было блѣдно и пасмурно.
-- Да, жизнь -- суровая вещь. И знаешь, въ послѣднее время меня преслѣдуетъ одинъ навязчивый образъ... Нашъ мозгъ, это -- кусочекъ бѣлой замазки. И въ немъ -- все: и счастье, и мука, и наши порывы... Замазка эта лежитъ въ костяномъ коробѣ черепа, и сложная машина нашего тѣла носитъ этотъ футляръ... Бѣдное тѣло! Оно всегда послушно капризнымъ велѣніямъ этой замазки -- и все исполняетъ, что только она ни захочетъ,-- оно садится въ вагонъ, голодаетъ, дрожитъ отъ озноба, устаетъ, проситъ покоя... А воля бѣлой замазки толкаетъ его впередъ и впередъ...
-- Э-э, дорогой мой, мы съ вами -- я вижу -- совсѣмъ развинтились. Тебя и знобитъ вошь...
-- Да. Но, это просто нервы...
-- Въ томъ-то и дѣло, что -- нервы! (Онъ прикрылъ меня плэдомъ).-- Усни-ка... Онъ всталъ и ушелъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я не уснулъ въ эту ночь...
Меня не переставало знобить и нервно подергивать... А городъ шумѣлъ, какъ шумитъ водопадъ, то -- ближе и громче, то -- относимые вѣтромъ -- звуки эти смягчались и были глуше и тише... По потолку и стѣнамъ мягко скользили полосы свѣта отъ фонарей проѣзжающихъ экипажей,-- и блѣдная фигура Венеры, которая стояла въ углу, вздрагивала и начинала двигаться...
Я закрывалъ глаза -- и сейчасъ же: призракъ-вагонъ, изъ котораго я только что вышелъ, увлекалъ меня куда-то впередъ... И не водопадъ ужъ, не городъ, а -- выли, гдѣ-то внизу, колеса быстро несущагося поѣзда... И я ѣхалъ на сѣверъ -- дѣлать "нeдоброе, но благоразумное дѣло"... А водопадъ-поѣздъ гулко шумѣлъ (шумъ этотъ росъ...) -- и я вспоминалъ вдругъ, что это -- форумъ,-- что это "рабы пересчитали себя", и тоже -- хотѣли дѣлать "недоброе, но благоразумное дѣло."
Я вздрагивалъ -- открывалъ глаза -- и опять: прекрасное тѣло Венеры трепетало и двигалось... И не было поѣзда, и никуда я не ѣхалъ, а лежалъ на мягкомъ диванѣ, въ просторной, красиво обставленной комнатѣ Сагина; а за окномъ -- шумѣлъ огромный городъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .