CLXXXII.
Завадскій пришелъ вечеромъ.
Это былъ сухощавый, сильно сложенный человѣкъ, средняго роста, подвижной, но сдержанный, съ проницательнымъ выраженіемъ холодныхъ, сѣрыхъ глазъ, въ которыхъ затаился тотъ особенный отблескъ напряженной воли, который бываетъ у старыхъ, бывалыхъ моряковъ, у солдатъ, только-что вернувшихся съ войны, и вообще -- у всѣхъ тѣхъ, кому часто приходится стоять лицомъ къ лицу съ опасностью...
Глаза эти выдавали его: они обращали вниманіе, запоминались, преслѣдовали...
Я былъ съ нимъ знакомъ и раньше, но рѣдко съ нимъ сталкивался (раза два или три), и всегда -- урывками, на короткое время, по дѣлу. На этотъ разъ онъ, видимо, не былъ такъ занятъ -- не спѣшилъ, остался пить чай, и вообще былъ непрочь посидѣть съ нами... Присутствіе и близость этого человѣка волновали меня. Я хорошо зналъ и кто онъ, и что онъ. Поразительная неустрашимость и громадная сила воли Завадскаго были извѣстны и сразу въ немъ чувствовались. И мнѣ въ немъ особенно нравилось то, что онъ очень просто носилъ эту -- вполнѣ имъ заслуженную -- репутацію. Онъ не позировалъ и -- какъ истый аристократъ духа -- былъ великолѣпно простъ и не важенъ.
-- Я вами особенно всегда интересовался,-- привѣтливо улыбнулся онъ мнѣ.-- И всегда очень жалѣлъ, что вы -- "не у дѣлъ"... И (знаете?) я не теряю надежды, что, рано-поздно, но мы съ вами поладимъ. Я,-- въ общихъ чертахъ, правда,-- но знаю, въ какихъ плоскостяхъ вы изволите мыслить. Это пройдетъ. И въ концѣ-концовъ вы убѣдитесь и сами, что ваши проблемы -- ошибочны въ формѣ. Вы простите, что я такъ откровенно...
-- Пожалуйста...
-- Такъ вотъ. Тотъ же Герценъ (а вы вѣдь съ нимъ -- на "томъ берегу") сказалъ, что "центръ тяжести -- граница глубины"... И правда: рыть глубже -- это значить приближаться къ поверхности. Вамъ угодно рѣшить проблему жизни въ тѣсномъ кружкѣ интересовъ личности. Но это -- задача неразрѣшимая. Сама личность -- продуктъ общества. И разъ это такъ -- центромъ вопроса является общество и его интересы, а не личность, тяготѣя къ которой, вы отдаляетесь отъ центра и приближаетесь къ поверхности...
-- Все это такъ,-- отвѣтилъ я, внимательно всматриваясь въ холодные глаза своего собесѣдника.-- И все это интересно, но -- до тѣхъ только поръ, пока мы устанавливаемъ вопросъ о кардинальности этихъ двухъ интересовъ, но молчимъ о возможности реализировать ихъ. Сказать, что интересы общества идутъ первымъ угломъ,-- это не значить еще доказать, что интересы эти вполнѣ осуществимы. И разъ это такъ,-- разъ подъ вопросомъ стоитъ и сама возможность этой осуществимости,-- неминуемо падаетъ и вся умѣстность и допускаемость отодвиганія на второй планъ интересовъ той или иной личности, которая въ правѣ требовать, поступаясь своими интересами,-- чтобы жертвы эти (разъ ужъ безъ нихъ не обойтись намъ) имѣли бы разумное основаніе, то-есть -- были-бы результаты... Я не отрицаю умѣстности жертвъ и по принципу,-- но это уже вопросъ иного порядка. Это вопросъ о приспособляемости, о выработкѣ этическихъ стимуловъ. Но не отвѣтъ по существу. И я не говорю уже о томъ, что указанный вами вопросъ осложняется еще и тѣмъ соображеніемъ, что интересы общества и личности (или иначе: вида и индивида),-- они не фатально противоположны. Они должны совпадать...
-- Это -- идеалъ, къ которому надо стремиться. Этого нѣтъ. И вопросъ сводится къ тому: кто будетъ жертвой?-- ласково усмѣхнулся Завадскій.-- Вы говорите -- не личность; я говорю -- не общество.
Усмѣхнулся и я...
-- Позвольте. Та дѣятельность, представителемъ который являетесь вы,-- она (какъ по-вашему?) обслуживаетъ интересы общества?
-- Да.
-- И въ то же время -- она есть и полное выраженіе и вашихъ интересовъ, какъ личности. Вотъ и отвѣтъ вамъ. И такимъ образомъ -- вашъ идеалъ я иллюстрирую фактомъ, не выходя даже изъ комнаты...
Красивые глаза Сагина сверкнули улыбкой...
-- Вы хорошій діалектикъ!-- отвѣтилъ Завадскій.-- А я сдѣлалъ не вѣрный выпадъ...
-- Скажите,-- началъ я, стараясь замять впечатлѣніе этой словесной фехтовки:-- вы вѣрите въ правильность поставленной вами вѣхи, и въ контуры того "другого берега", къ которому держите руль вы?
-- Какъ вамъ сказать...-- задумчиво отвѣтилъ Завадскій.-- Географической и топографической карты этого "другого берега" еще нѣтъ,-- она еще не зачерчена. Кто-жъ этого не знаетъ! Но -- что въ томъ? Это дѣло не наше. Это дѣло мыслителей. Имъ и книги въ руки. Общая схема карта этой имѣется. Она знакома и вамъ. Что же касается выработки подробностей и зарисовки деталей этого "другого берега", такъ это -- вопросъ кабинетной работы. Карта эта можетъ мѣняться, импровизироваться жизнью и суммаціей общихъ условій. Жизнь -- процессъ. И насъ это интересуетъ чисто академически. Берегъ этотъ (пусть даже и въ общихъ своихъ очертаніяхъ) намъ вѣдомъ. Онъ зарисовывается... И если бъ даже и нѣтъ -- такъ мы съ компасомъ въ рукахъ... И ничего другого намъ и не нужно. Идеалы, точнѣе -- цѣли политика въ "глубь временъ" не уходятъ. Вы читали мемуары Бисмарка?
-- Да.
-- Такъ вотъ. Для практическаго дѣятеля (а таковъ и есть политикъ) цѣнно и важно данное соотношеніе силъ. Его сфера дѣятельности вся цѣликомъ въ настоящемъ. Его арена -- сегодня какъ для мыслителя -- завтра, а для историка -- вчера...
Я натолкнулъ его рядомъ вопросовъ на тему его "сегодня ",-- и онъ, въ общихъ чертахъ нарисовалъ намъ картину затяжной и мрачной борьбы, которая велась гдѣ-то впотьмахъ незримая и безславная,-- борьбы, которая давно уже не считалась ни съ чѣмъ; гдѣ все было можно; гдѣ Ангелъ Смерти не переставалъ вербовать свои жертвы, ряды которыхъ смѣнялись новыми униками -- а мрачный корабль, подъ трауромъ своихъ парусовъ, не переставалъ увозить живой грузъ молодыхъ жизней въ страшную пасть Минотавра...
Завадскій приводилъ примѣры героическаго мужества, отъ которыхъ невольно блѣднѣло лицо и на глазахъ закипали слезы; примѣры непоколебимой и трогательной преданности дѣлу: образцы почти безпримѣрнаго подвижничества, и наряду съ этимъ -- картину мрачныхъ предательствъ, тоже почти безпримѣрныхъ и рисующихъ такую безысходную низменность души и попранія всего святого, что страшно становилось за человѣка...
-- Это -- одна изъ послѣднихъ позъ нашего врага,-- сказалъ Завадскій -- и въ голосѣ его зазвучали стальныя, холодныя ноты.-- На этой аренѣ предательствъ мы сейчасъ съ нимъ и боремся. Мы давимъ этого ползучаго гада, который вьется вокругъ нашихъ ногъ и мѣшаетъ намъ двигаться. И знаете -- что? Между ними есть люди сатанинской изворотливости, люди стальной воли -- таланты, передъ которыми блѣднѣетъ классическій Яго. Куда!.. Онъ -- дилетантъ, сравнительно съ этими злодѣями -- артистами... Мы -- не наивный Отелло, и насъ обмануть не такъ-то легко! И все же обманываютъ... Кстати,-- обернулся ко мнѣ онъ.-- Разскажите мнѣ вашу прогулку по Волгѣ...
Я обстоятельно и подробно изложилъ ему всѣ обстоятельства дѣла. Онъ внимательно слушалъ, и не разъ прерывалъ меня, прося уяснить ему ту или иную подробность...
-- Ну, а теперь... (Онъ вынулъ бумажникъ -- и протянулъ мнѣ фотографическую карточку).-- Скажите: она?
-- Нѣтъ!-- рѣшительно сказалъ я, невольно отодвигая отъ себя этотъ портретъ незнакомой мнѣ женщины...
Завадскій усмѣхнулся.
-- Господинъ художникъ,-- обернулся онъ къ Сагину.-- Прошу васъ: всмотритесь...
Сагинъ взялъ карточку.
-- Ну, и -- что-же?
Завадскій протянулъ намъ другой фотографическій снимокъ.
Я и Сагинъ впились въ него оба глазами. Что-то знакомое мнѣ мелькнуло въ этихъ чертахъ -- и пугливо куда-то ушло...
-- Она?-- подождалъ и спросилъ Завадскій.
-- Нѣтъ. Но (странно!) въ этомъ есть что-то знакомое...
-- А это?-- спросилъ онъ, давая мнѣ третій портретъ.
Я вздрогнулъ. На меня, какъ живая, взглянула моя давняя спутница...
-- Она...-- сказалъ я, смотря на это лицо и содрогаясь отъ чувства ужаса, жалости и омерзенія...
-- Ну, и знаете -- что?-- усмѣхнулся Завадскій.-- И та, и другая, и третья -- одно и то же лицо...
Я сталъ всматриваться въ первый портретъ. Да,-- что-то было и тамъ отдаленно-похожее. Мѣшали сходству глаза, углы которыхъ были приподняты, и -- прическа...
-- А вотъ -- и пластика тѣла,-- сказалъ онъ, давая намъ три соотвѣтственныхъ снимка.
-- Ну, это, положимъ, легко!-- сказалъ Сагинъ.-- А вотъ гримъ лица -- да! Хамелеонъ-баба...
-- Ну,-- усмѣхнулся Завадскій.-- Теперь ее вымоетъ Волга...
-- Скажите: кто съ ней поѣхалъ кататься по Волгѣ и -- вернулся одинъ?-- неожиданно спросилъ Сагинъ.
Мнѣ стало неловко.
...Зачѣмъ это онъ?-- мелькнуло во мнѣ.
Завадскій спокойно отвѣтилъ:
-- Во всякомъ случаѣ -- не я. Я на это не трачусь. Некогда. Да и зачѣмъ? Вѣдь, и у насъ тоже есть романтики...-- неопредѣленно усмѣхнулся онъ.-- Вѣдь, это чисто по-гейневски: ночь -- лодка -- луна...
И онъ неожиданно (и очень недурно) продекламировалъ:
И слышались мѣрные взмахи весла;
Тоскливо и мрачно кругомъ;
И брызгала пѣной холодной волна
Сердито на всѣхъ насъ втроемъ.
Недвижною въ лодкѣ стояла она,
Склонившися блѣднымъ челомъ.
Стройна и прекрасна, какъ мраморный ликъ
Діаны въ величьѣ нѣмомъ.
-- Ну, а потомъ:
Когда мы на берегъ изъ лодки сошли,
То были мы только -- вдвоемъ...
-- Какъ видите: маленькая неточность въ числѣ пассажировъ...
-- Вотъ оно -- что!-- усмѣхнулся Сагинъ.-- И вы тоже читаете Гейне...
-- Приходится. Намъ надо "уловлять души", а для этого -- надо ихъ знать. Раньше на это смотрѣли не такъ. И неумно дѣлали. О, есть у насъ и сейчасъ еще ортодоксы, закутанные въ тогу "правовѣрія". Но, вѣдь, это явленіе обычное. Всѣ мы люди, всѣ мы человѣки. Есть и у насъ тѣ же слабости. И съ этимъ надо считаться. Это очень вредитъ дѣлу. Педантъ всегда немножко глупъ. И -- повторяю -- нельзя не считаться съ этимъ...
-- Ну, словомъ,-- сказалъ Сагинъ:-- дипломатъ немножко и вы!
-- Приходится прибѣгать и къ этой пошлости...-- холодно улыбаясь, отвѣтилъ Завадскій.
-- То-есть,-- не унимался Сагинъ:--
Свободу славитъ съ своевольнымъ,
Поноситъ власти съ недовольнымъ,
Съ ожесточеннымъ слезы льетъ,
Съ глупцомъ разумну рѣчь ведетъ...
-- Да, да -- въ родѣ этого...
-- Ну, а съ нами, г. Завадскій, что вы сейчасъ дѣлaете?-- лукаво спросилъ Сагинъ.
-- Отдыхаю и просто бесѣдую, растегнувъ одну пуговицу жилета... А вы, поди, сомнѣваетесь?
-- Настолько -- нѣтъ,-- сказалъ я,-- что я вотъ (если позволите) готовъ предложить вамъ одинъ очень интересующій меня вопросъ, вполнѣ убѣжденный въ томъ, что именно вы-то и могли бы мнѣ на него вполнѣ опредѣленно отвѣтить...
-- Пожалуйста...
-- Скажите мнѣ: чѣмъ именно стимулируется ваша всегдашняя способность -- итти навстрѣчу опасности (а она -- всегда передъ вами)? Что вдохновляетъ васъ и толкаетъ впередъ? Я говорю о васъ и людяхъ вашего пошиба. Я знаю, конечно, что у васъ есть и просто фанатики, и чистыя души, одушевленныя потребностью жертвы, во имя бога, которому они молятся; есть и просто люди спорта, для которыхъ игра въ опасность -- одна изъ формъ сильныхъ ощущеній... Ну, и т. д... Я оставляю все это въ стороны. Я говорю о людяхъ съ широкимъ складомъ ума, о людяхъ не одной только грани, а многогранныхъ, къ которымъ я отношу, напримѣръ, и васъ. Такъ вотъ -- объ этомъ...
-- Какъ вамъ сказать...-- прищурясь, отвѣтилъ Завадскій.-- Это прежде всего -- складъ ума. А потомъ уже и -- сложный комплексъ вліяній и со стороны внѣшнихъ условій. Запросы ума и чувства идутъ вразризъ съ общимъ положеніемъ вещей. Отсюда -- протестъ. А потомъ -- и чувство озлобленія, и потребности мести... А наконецъ -- увлеченія и самимъ диломъ! Хорошій мастеръ всякого дѣла, если онъ только не ремесленникъ,-- онъ долженъ любить свое дѣло. Я, напримѣръ, инженеръ. И говорю вамъ, что нельзя построить хорошаго моста изъ экономическихъ соображеній о полезности соединенія сихъ или иныхъ пунктовъ,-- этого мало. Надо любить и хотѣть строить... Основныя директивы нашихъ идеаловъ -- онѣ не могутъ стимулировать нашихъ поступковъ, внѣ этой основной посылки. Руководимый однимъ и тѣмъ же принципомъ (ну, положимъ, протеста), одинъ изъ насъ идетъ на баррикаду, другой -- корпитъ надъ ретортой въ своей лабораторіи, третій -- пишетъ романъ. И т. д...
-- Ну, а боль за угнетеннаго и обездоленнаго? Потребность -- стать грудью за "меньшаго брата.", за народъ? Это развѣ не пружинетъ вашей воли, не толкаетъ васъ въ извѣстномъ направленіи?
-- Боль за "меньшаго брата", за народъ? Но, я, напримѣръ, и не знаю его. Мнѣ больше знакомы фабричные слои. А народъ, вообще народъ, многомилліонный житель деревни,-- этотъ таинственный и крайне терпѣливый незнакомецъ, до котораго мы никакъ не допротянемъ руки,-- онъ для меня сфинксъ. Я его могу жалѣть, сочувствовать ему. Но въ то же время не могу я не знать и того, что мы съ нимъ -- жители разныхъ планетъ, и что страшная дубина его, котоpая, рано-поздно, но мощно взовьется въ его закорузлой рукѣ,-- она мелькнетъ и надъ моей головой, и сокрушитъ такъ же и мой черепъ; и я буду не въ правѣ даже и претендовать на него... Онъ -- чисто космическая сила. И я могу, конечно, учитывать эту страшную силу, могу въ нужную минуту пытаться дать этой силѣ болѣе-менѣе разумное примѣненіе; но апеллировать къ этой массѣ, идейно опираться на нее, искать солидарности съ ней,-- это ужъ романтика и -- самаго опаснаго пошиба. Это ужъ поэзія народничества, апоѳозъ лаптей и поддевокъ,-- поэма, начатая Аксаковыми и законченная графомъ Толстымъ. Это матеріалы, пригодные для литературы (трогательныхъ стихотвореній Некрасова, напримѣръ), но намъ -- политикамъ -- мало пригодные. Здѣсь -- шагъ-два -- и мы придемъ къ альтруистическимъ чувствамъ и принципамъ христіанской любви, которая, поди, научитъ насъ "возлюбить и врага" (любить -- такъ ужъ любить!),-- а намъ это совсѣмъ ужъ не на-руку... Мы врага убиваемъ и топимъ его въ Волгѣ, и совсѣмъ не умѣемъ любить эту скотину. Мы даже и пріемовъ этого трогательнаго ритуала не знаемъ, -- не знаемъ, съ какого конца и начать... Вообще -- гуманитарныя и литературныя воздѣйствія на массу,-- это такое далекое соображеніе, что объ этомъ можно стать говорить развѣ лишь въ шутку, а нѣтъ -- въ критической статьѣ, съ "намеками на то, чего не вѣдаетъ никто"... Это -- жупелъ, передъ которымъ можетъ поблѣднѣть развѣ только начальница женской гимназіи... Въ самомъ дѣлѣ: построить соотношеніе отъ "Вечеровъ на хуторѣ, близъ Диканки" и "Записокъ Охотника" до первыхъ громовыхъ раскатовъ революціи (будетъ, конечно, она и у насъ!),-- это кружевной матеріалъ для великихъ мастеровъ дѣла, искусившихся на этомъ поприщѣ широкихъ обобщеній... Это -- современная схоластика. Это -- легендарная сторона дѣла. Руссо-де подготовилъ революцію во Франціи, а нашъ-де русскій Бомарше -- Гоголь -- положилъ первый камень русской грядущей революціи... Это, знаете, похоже на дѣтскую игру: "давайте играть въ разбойники!"...
Трудно было не смѣяться, слушая ѣдкіе сарказмы Завадскаго...
-- Чего вы, господа? Я -- совершенно серьезно. Извѣстная бутада Наполеона (какъ французъ, онъ любилъ крылатое слово) о томъ, что "Свадьба Фигаро" -- это-де революція въ дѣйствіи,-- она дала тонъ. И нельзя: онъ такъ мыслитъ! У насъ, напримѣръ, блѣднѣли передъ "Анчаромъ" Пушкина и серьезно подумывали -- не началось ли уже?... Да, да! Мало ли въ жизни курьезовъ!-- (Онъ посмотрѣлъ на часы).-- Э-э! часы не стоятъ, однако... И я не такъ счастливъ, чтобы "не наблюдать" ихъ... Пора!-- и онъ всталъ.
Прощаясь съ нимъ, я не утерпѣлъ -- и спросилъ:
-- Ну, а Герценъ? Какъ вы на него смотрите?
-- Герценъ? Вы бьете въ больное мѣсто. Онъ -- огромно уменъ, и... (усмѣхнулся онъ) -- зналъ больше, чѣмъ слѣдуетъ. А прежде всего -- не имѣлъ такта умѣть промолчать, когда это нужно. И это -- большая ошибка. Много знать нельзя: это вредно. Гете, напримѣръ, стоналъ отъ своей учености,-- онъ боялся исправлять свои сочиненія, опасаясь испортить ихъ. Окрыленный разумъ его стѣснялъ и коробилъ наивность его интуицій, тормозя этимъ его творчество... Такъ и здѣсь. Политика -- тоже творчество. Да и жизнь сама -- творчество. И не все, и не всѣмъ надо знать... У насъ вообще не любятъ Герцена. Его отѣняютъ упорнымъ замалчиваніемъ...
-- Я такъ и зналъ!-- вырвалось у Сагана.
-- Да! Но онъ слишкомъ большой и громоздкій -- и его не такъ-то легко спрятать... Русскія правящія сферы рьяно намъ помогали въ этомъ -- и поистинѣ заслужили за это "на чай"...
Онъ засмѣялся и -- вышелъ.