CLXXXIV.
На вторыя сутки, въ 4 часа дня, поѣздъ замедлилъ свой ходъ у нашей станціи. Между деревьевъ, которыя успѣли совсѣмъ уже распуститься за эту недѣлю, я увидѣлъ своихъ вороныхъ, коляску, Сергѣя на козлахъ, и -- что это?..
Сердце мое сжалось...
На тройкѣ саврасыхъ (я зналъ ихъ!) къ станціи быстро подъѣзжали Костыковъ и Зина...
...Она здѣсь! Она вернулась! И мы сейчасъ встpѣтимся!-- встрепенулось во мнѣ...
Дрожащими руками я собралъ свои вещи и вышелъ. Въ дверяхъ показалась стройная фигура обожаемой женщины. Глаза наши встрѣтились. Зина была блѣдна. Она волновалась. Я пошелъ къ ней навстрѣчу...
-- Здравствуйте, Валентинъ Николаевичъ,-- тихо сказала она дрожащимъ, срывающимся голосомъ...
Я взялъ ея руку и -- не могъ ей отвѣтить. Я только смотрѣлъ на нее...
-- Откуда это вы?
-- Изъ Петербурга. А -- вы?
-- Я... я -- больше уже недѣли, какъ пріѣхала... какъ вернулась отъ тетки, съ Волги...
Костычовъ подошелъ, поздоровался со мной и сталъ говорить что-то Зинѣ... О чемъ это онъ? Ахъ, да! второй звонокъ: опоздаютъ...
-- До-свиданія,-- сказала мнѣ Зина, протянувъ свою милую ручку.
Я наклонился надъ ней и почтительно цѣловалъ эту дрожащую, бѣдную ручку и едва стоялъ на ногахъ...
-- До-свиданья...-- повторила она.
Я ничего не отвѣтилъ,-- я только смотрѣлъ ей вслѣдъ, пока она не взошла съ помощью брата по ступенямъ вагона и не скрылась за дверью... А потомъ... Потомъ -- стало вдругъ какъ-то пусто и глухо и вовсе ненужно -- все: станція, лошади, носильщикъ (бородатый, знакомый мужикъ), надоѣдливо говорившій о какихъ-то ненужныхъ вещахъ -- квитанціи, багажѣ и о чемъ то другомъ... А поѣздъ, на которомъ была она,-- онъ уходилъ все дальше и дальше и горделиво кутался въ курчавый хвостъ дыма...
А потомъ (въ коляскѣ уже) я снялъ шляпу -- и ласковый вѣтеръ нѣжно ласкалъ мои волосы, касался моего воспаленнаго ли и тихо шепталъ мнѣ о чемъ-то,-- о чемъ-то такомъ невозвратномъ и грустномъ, что все это только скользило по слову, но не вливалось въ него... Такъ рыдаетъ иногда віолончель; такъ издали долетаетъ до насъ отголосокъ оборванной пѣсни... И о томъ же (безъ словъ и безъ звука) намъ говоритъ и полоска зари угасая на фонѣ холоднаго зимняго неба, когда по снѣжной равнинѣ скользятъ лиловатыя тѣни, и загораются первыя звѣзды, и все неподвижно и мертво въ объятіяхъ мороза, и въ груди только робко трепещетъ горячее слово -- вдогонку далекому прошлому...