CXCIII.
Прошла недѣля.
Я не спѣшилъ (да и -- некуда!). Тяжесть, съ которой я такъ долго возился, сейчасъ была взвѣшена. И я, не торопясь, собирался въ походъ -- туда, "откуда путникъ не возвращался къ намъ"... И къ слову сказать: хорошо дѣлалъ и дѣлаетъ. Вѣдь, если уйти у иного не хватаетъ рѣшимости, то не вернуться назадъ (если бъ это и было возможно),-- на это благоразумія хватитъ у всякаго...
Окончить жизнь -- уснуть,
Не болѣе! И знать, что этотъ сонъ
Окончить грусть и тысячи ударовъ --
Удѣлъ живыхъ. Такой конецъ достоинъ
Желаній жаркихъ...
О, безусловно! Къ этому и прибавить нечего.
Зенонъ сказалъ еще раньше Шекспира:
"Человѣкъ отличается отъ животнаго тѣмъ, что самовольно распоряжается своей личностью; отнимите у него право жизни и смерти надъ собой -- и вы сдѣлаете его рабомъ людей и обстоятельствъ"...
И вотъ -- я именно и не хочу быть "рабомъ обстоятельствъ", и это -- мое законное право. Кстати. Объ этомъ роковомъ шагѣ человѣкъ и потомъ (и послѣ Зенона, и послѣ Шекспира) часто задумывался, и успѣлъ нагромоздить на эту тему не мало вздоровъ и глупостей...
Обычнымъ и самымъ банальнымъ аргументомъ противъ этого шага любятъ выставлять "неестественность" этого выхода... Какіе, подумаешь, поборники натуральности! Какъ будто бы вся наша жизнь не сплошное отклоненіе отъ этой "естественности"! Наоборотъ: трудно даже сказать -- гдѣ и въ чемъ уцѣлѣла у насъ эта "естественность"... Отыскать эту грань нашей жизни было бы трудно, если только возможно. Но, и оставляя въ сторонѣ даже и эти соображенія, и ограничивая наши разсужденія однимъ только этимъ частнымъ случаемъ (самоубійствомъ),-- даже и здѣсь -- въ этомъ призывѣ къ "естественности" -- много наивнаго. Въ самомъ дѣлѣ: искусственно удлинять и затягивать процессъ жизни,-- этого мы не считаемъ неестественностью; а вотъ -- ускорить процессъ этого "дара случайнаго",-- нѣтъ! здѣсь мы апеллируемъ къ натуральности и естественности... А казалось бы: если ужъ стать устранять этотъ принципъ вмѣшательства въ естественный ходъ вещей, такъ надо дѣлать это послѣдовательно и на два фронта -- нельзя ускорять, нельзя и затягивать. А такъ: живешь и живи, пока одна изъ Паркъ (Лахезисъ) не сомкнетъ своихъ ножницъ...
Вторымъ аргументомъ противъ этого шага выдвигаютъ соображеніе о томъ, что это, дескать, безправное посягательство на общественное достояніе... Личность -- продуктъ общества, ну -- т. д... Это -- верхъ щепетильности! Какіе, подумаешь, поборники чужихъ правъ... Иной бы и "сталъ спиной къ земному солнцу", да нельзя -- шагъ неморальный! Ну, и живетъ, скрѣпя сердце, "по благородству" своей натуры... У Герцена, помнится, есть одна старушка-дворянка, которая не работала и побиралась "по благородству",-- тамъ "благородство" происхожденія накладывало цѣпи на волю и вынуждало стоять подъ "стягомъ"... Здѣсь -- благородство натуры... Да, да! Иной страдалецъ, подъ стягомъ этого высокаго долга, стоитъ до тѣхъ поръ, пока песокъ уже сыплется, а--нельзя! Долгъ и принципъ прежде всего... Картина.
Но, что особенно комично звучитъ, такъ это -- экивокъ по адресу "слабости"... Самоубійство -- это, дескать, выходъ слабыхъ... Утвержденіе это особенно мило тѣмъ, что въ немъ, если и не говорится прямо, то, всеравно, подразумнаатгся, что противоположный выходъ (то-есть -- сохраненіе жизни) -- путь сильныхъ... Подите вотъ! А говорятъ еще о вырожденіи нашихъ характеровъ. А куда ни посмотришь -- мужества хоть отбавляй! Все сплошь титаны... О, да! Слабость -- она, очевидно, продуктъ давняго прошлаго. Греція и Римъ въ этомъ смыслѣ были особенно уязвимы. Вотъ, напримѣръ, римская матрона -- нѣкая Аррія -- жена Цецины Пета, которая, мало того, что убила себя, но помогла это сдѣлать и мужу. Тотъ, приговоренный къ смертной казни (не помню я, право, кто изъ Цезарей совершилъ этотъ актъ правосудія), и, въ качествѣ патриція, располагавшій правомъ -- самъ съ собою покончить, и особенно, вѣроятно, сильно тяготѣя къ выходу "сильныхъ" (какъ оно и подобаетъ мужчинѣ), съ кинжаломъ въ рукахъ, метался по комнатѣ... Жена его, видя, что мужъ не умѣетъ быть "слабымъ", показала примѣръ: она схватила кинжалъ, вонзила его себѣ въ грудь и, сказавъ великолѣпную фразу: "Петъ! это не больно", передала его мужу... Женщина эта особенно характерна своей "слабостью". Оттого-то она и попала на страницы исторіи...
А впрочемъ -- что мнѣ за дѣло до всѣхъ этихъ "естественныхъ", "моральныхъ" и "сильныхъ"? Богъ съ ними..
Усталъ я...
Я вотъ -- опять слышу, какъ глухо стучатъ комья глины по крышкѣ гроба... Вижу эту узкую, глинистую яму, а потомъ -- нагорбленную надъ ней насыпь... И опять меня душатъ рыданія -- и я прижимаю къ груди золотистую косу (а я не разстаюсь съ ней), и мнѣ становится легче. На письменномъ столѣ моемъ сиротливо стоятъ крохотныя туфельки, въ которыхъ ютились когда-то (о, очень недавно!) милыя ножки... И вотъ -- ножки эти ушли, и никогда-никогда не вернутся... Я припадаю лицомъ къ этимъ крохотнымъ туфелькамъ. и онѣ сиротливо молчатъ и ничего не умѣютъ сказать мнѣ...
Да,-- ножки эти ушли...
Пора за ними и мнѣ. Но -- когда?..
Нынче -- ночью. Саша уснетъ. Я уѣду верхомъ въ лѣсъ. И тамъ -- никто не будетъ мѣшать мнѣ... Ариша? Нѣтъ, и она будетъ спать. Тамъ я напишу свои письма -- къ Сагину, Сашѣ и Зинѣ, и -- все будетъ кончено...
Сейчасъ -- только смеркается.
А тогда -- заря будетъ красться по сѣверу...
Хорошо!
И (странно!) мнѣ стало легко, даже весело...
Помню. Я видѣлъ великаго Томазо Сальвини въ Отелло. Такъ вотъ: въ сценѣ, послѣ убійства Дездемоны. когда онъ сидитъ, какъ развалина. и -- едва выталкивая слова -- разсказываетъ о томъ. что онъ утратилъ "жемчужину. дороже всѣхъ сокровищъ".-- взглядъ его случайно наталкивается вдругъ на кинжалъ (онъ лежалъ на столѣ)... Отелло преображается. Выходъ найденъ! И ужъ послѣднія слова своего монолога онъ говоритъ. ставъ во весь ростъ. съ помолодѣвшимъ лицомъ и гордо звенящимъ голосомъ...
И вотъ -- нѣчто подобное переживаю сейчасъ и я. Да.-- я тоже утратилъ "жемчужину. дороже всѣхъ сокровищъ".-- и только держась рукой за дверь желаннаго выхода -- могу быть спокойнымъ, могу мечтать о зарѣ, которая будетъ красться по сѣверу...