CXCII.
А теперь...
Какъ странно звучитъ это дребезжащее слово теперь... Обрубленно, коротко, словно оборванная квинта...
Тогда и теперь... Для меня это -- цѣлая эпоха.
Какъ все это было? Необычно и странно, но все-таки было... Должно быть, такъ это всегда и бываетъ? Не знаю. У насъ это было такъ. И я хорошо это помню.
Прежде всего (какъ только началась эта длинная и затяжная борьба со смертью) -- я потерялъ сознаніе времени. Это была какая-то звенящая пустота... Я не отходилъ отъ больной. Я потерялъ способность хотѣть спать, и переживалъ какое-то странное состояніе полубреда...
Одна мысль одно желаніе, одна цѣль -- все это фиксировалось на одномъ: спасти и вырвать больную изъ цѣпкихъ когтей тифа, который казался какимъ-то ползучимъ чудовищемъ, съ цѣпкими лапами, которыя мы, напрягая всѣ силы, старались разжать и вырвать изъ нихъ Елену...
Она почти не приходила въ себя. И мы, то-и-дѣло, собирали консиліумъ изъ трехъ-четырехъ докторовъ, и они обсуждали положеніе дѣла. Они говорили о сердцѣ, о "дольчатомъ воспаленіи" легкихъ и о чемъ-то еще... Знаменитость медицинскаго міра отказался и не поѣхалъ къ тифу. Я предлагалъ ей "какой угодно" гонораръ, телеграфировалъ, молилъ, укорялъ... Мнѣ перестали наконецъ отвѣчать. Тѣмъ дѣло и кончилось...
-- Но, вѣдь, онъ и не нуженъ... Поймите!-- трясъ меня за плечи Андросъ.-- Онъ -- прогностъ. А мы уже знаемъ, что это -- тифъ. Ну? Зачѣмъ онъ намъ? Вѣдь, леченіе тифа извѣстно и фельдшеру. То-есть его, собственно говоря, даже и нѣтъ. Чистота, уходъ, хорошее питаніе, ванны... И это почти все. Здѣсь важны осложненія,-- и мы за этимъ слѣдимъ. Важно сердце. И тоже слѣдимъ. И привези вы всѣхъ знаменитостей міра -- вамъ скажутъ то же самое, что говоря и я. А вамъ, миленькій, если хотите быть полезнымъ больной, надо не нервничать, а лечь и заснуть. Все имѣетъ предѣлы,-- и мозгъ вашъ можетъ не выдержать... Пойдите и полюбуйтесь на себя въ зеркало...
И когда я уступалъ имъ, и меня -- съ помощью медикаментовъ -- усыпляли, я тяжело засыпалъ, и (странно!) всегда просыпался, какъ отъ толчка, съ постояннымъ своимъ вопросомъ: "ну, что?"... И опять начиналось "ни день, ни ночь"... Да,-- это было странное состояніе времени. И я хорошо это помню. Оно какъ бы спуталось... Настолько, что минуты, часы, дни, сутки -- они не укладывались въ обычныя рамки. Времени не было,-- оно стало хаосомъ. Когда, напримѣръ, телеграфировали въ Москву (къ знаменитости); посылали въ сосѣднюю аптеку за лекарствами; ожидали доктора, и -- т. д...-- эффекты времени бывали совсѣмъ неожиданными... Телеграмма являлась обратно такъ скоро, что я удивленно осматривалъ лица всѣхъ окружающихъ (не лгутъ ли ужъ мнѣ?); но зато -- сходить въ аптеку за нужными лекарствами и вернуться оттуда,-- это было такъ долго, что я отказывался вѣрить, и сперва волновался, а потомъ -- покорился. Я уже зналъ (зналъ -- съ часами въ рукахъ), что для того, чтобы поставить градусникъ и измѣрить температуру, то-есть чтобы прошли обычныя 15 минутъ,-- для этого надо было прожить громадныя протяженія времени. Въ такія минуты время не то, чтобъ ползло, нѣтъ,-- оно застывало и косстнѣло на мѣстѣ... И я закрывалъ глаза, стискивалъ зубы и -- ждалъ... Словомъ, время сорвало узду и то -- прыгало огромными скачками, то -- каменѣло и застывало на мѣстѣ...
Была и еще одна мучительная подробность, которая особенно стѣсняла меня,-- меня принуждали ѣсть... И чтобы отвязаться отъ нихъ, я уступалъ -- и быстро проглатывалъ то, что давали. И все лишено было вкуса -- и я глоталъ, какъ глотаютъ микстуру...
Во всемъ остальномъ -- я былъ на высотѣ положенія: я ясно мыслилъ, хорошо наблюдалъ, ловилъ всякое движеніе больной, угадывалъ (какъ никто) ея желанія, давалъ дѣльные совѣты, и вообще -- былъ полезенъ и нуженъ.
-- Если бъ вы не были такимъ дурнымъ (ѣли бъ и спали),-- вы были бъ хорошей сидѣлкой...-- говорила мнѣ Вѣра Николаевна, ходя вмѣстѣ со мной за Еленой...
Одно только часто меня удивляло -- отсутствіе Аннушки: гдѣ она?.. Но мнѣ всегда что-нибудь отвѣчали -- и я о ней забывалъ. И я потомъ только узналъ (долго спустя), что ее ужъ не было,-- она была на кладбищѣ... Она заразилась въ первые дни -- и ее отъ насъ увезли...
------
-- Ну, миленькій,-- сказалъ мнѣ какъ-то Андросъ.-- Могу васъ порадовать. Да! Больной стало лучше...
-- Я этого, докторъ, не вижу...
-- Надо не "видѣть" (этого мало), а -- знать...-- сказалъ онъ.-- Вы вотъ что: выпейте-ка этой микстурки и лягте усните. Лучше такъ будетъ. И вѣрьте: ей лучше. Скоро все кончится...
Я выпилъ то, что мнѣ дали, и -- помню -- скоро уснулъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мнѣ снилось, что кто-то хочетъ отнятъ у меня отрѣзанную косу Елены, которую я прижимаю къ груди и не хочу отдать... Я не вижу того, кто хочетъ отнятъ. И, сотрясаясь отъ ужаса, напряженно смотрю на открытую дверь, за которой стоитъ тотъ, кто хочетъ отнятъ... И вотъ (это было ужасно!) -- длинная, желтая рука скелета протягивается вдругъ изъ-за двери и тянется... тянется... ближе -- ко мнѣ... Я пячусь назадъ и прижимаюсь къ стѣнѣ. А она все тянется -- ближе и ближе... Она уже почти касалась меня, какъ я вдругъ схватилъ что-то тяжелое и -- напрягая всѣ силы -- ударилъ по ней... Рука скелета разсыпалась и застучала костями по полу...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я быстро вскочилъ...
Въ комнатѣ было свѣтло. Напротивъ двери въ комнату Елены стояли Андросъ и Вѣра Николавна. Кто-то изъ нихъ уронилъ стаканъ -- и онъ упалъ и разбился... Лица у нихъ были блѣдный И въ тотъ моментъ, когда я открылъ глаза, Вѣра Николаевна порывалась куда-то итти, а онъ -- не пускалъ ее...
-- Ну, что?-- спросилъ я, быстро вставая...
Андросъ взглянулъ на меня и -- потупился...
А та -- хотѣла что-то сказать... но вдругъ лицо ея исказилось страшной гримасой -- и она закричала, какъ изступленная...
Я понялъ...
Я бросился въ комнату Елены...
Она лежала неподвижная, холодная и блѣдная, какъ мраморъ...
-- Ты вотъ не слышишь...-- сказалъ я.-- Но все равно -- я скажу.
У меня хотѣли сейчасъ, во снѣ, отнять твою косу. И напрасно: я самъ отнесу ее, милая! Ты обѣщала не бросить меня. И вотъ -- бросила... Только, не надолго...
А она неподвижно лежала и -- слушала...
-----
Въ тотъ же день (вечеромъ) ее хоронили. Этого требовали. Ее боялись. Боялись вещей ея... Я умолялъ ихъ -- отдать мнѣ ее. Я хотѣлъ увезти ее и схоронить у себя. Мнѣ отказали. Я обращался къ губернатору. И ничего не могъ сдѣлать... Даже вещи ея конфисковали (милыя, славныя вещи Елены!), чтобы все это сжечь...
Это было ужасно!
Они успокаивали меня и ссылались на разумность и необходимость всего, что они дѣлали. Но я уже зналъ это. Я зналъ, что тотъ, кто хочетъ жить,-- онъ долженъ быть "не добрымъ, а благоразумнымъ"...
Одна только золотая коса Елены и крохотныя туфельки Елены, которыя я укралъ и успѣлъ спрятать,-- только это одно и осталось... Только. Я видѣлъ, какъ ее закапывали. Я заглянулъ въ эту узкую, глинистую яму... Я слышалъ, какъ глухо стучали по крышкѣ ея гроба комки влажной глины... А потомъ -- узкая яма становилась все мельче и мельче и -- нагорбилась глинистой насыпью...
Я видѣлъ все это. И когда мнѣ становилось особенно больно--тогда я прижималъ руки къ груди (тамъ у меня лежала золотая коса Елены),-- и мнѣ было лучше: я могъ стоять, смотрѣть, видѣть все это и не кричать, не биться о землю...
Ну, вотъ -- и все...