CXIII.
..."Чортъ старъ"...-- мысленно повторялъ я, смотря вслѣдъ уходящему поѣзду, который увозилъ отъ меня Сагина.
-- "Чортъ старъ"...-- неожиданно сказалъ я вслухъ, садясь на извозчика.
-- Чего изволите?-- оглянулся онъ.
-- Ничепо. Пбѣзжай!-- усмѣхнулся я.
И колеса пролетки задребезжали по камнямъ мостовой...
..."Чортъ старъ"... Да, онъ тоже "Ветхій Днями". И мы "должны состариться", чтобы сумѣть понятъ Его. Сагинъ вонъ рекомендуетъ "состариться" и мнѣ, чтобы "понять". Смѣло сказано! Гете разумѣлъ не старость личности а -- всего человѣчества. Иначе -- о чемъ и горевать бы! (Остановилъ бы первую попавшуюся сѣдую бороду, и борода бы эта повѣдала тайну Чорта... О, нѣтъ! не та, или иная сѣдая боpода, а -- посѣдѣвшее человѣчество развяжетъ когда-то костенѣющими руками этотъ роковой узелъ тайны -- и... пойметъ... Но, отъ этой грядущей способности "понять" вѣетъ холодомъ смерти...
-----
Въ дверяхъ меня встрѣтила Зина.
-- Прости меня, Зиночка! Мы съ Сагинымъ, пріятельски разставаясь, пили шампанское... Ну, и -- ты понимаешь?.. Зиночка! Сагинъ сказалъ мнѣ, что ты -- зарница, которая дрожитъ и трепещетъ въ небѣ... Ты озаряешь мнѣ путь, и (какъ это?)... Да! Ты создаешь эффекты мимо скользящей дороги...
-- Но, дорогой мой!-- всплеснула Зина руками.-- Ты -- пьянъ... Иди, иди, и сейчасъ же ложись... Ну, можно ли такъ!..
И не прошло и пяти минутъ, какъ я, съ холоднымъ компрессомъ на головѣ, лежалъ ужъ въ постели...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда я очнулся, въ комнатѣ былъ полумракъ сумерокъ. Изъ-за приподнятой драпировки, ко мнѣ вливалась зеленоватая полоса свѣта: это --мерцалъ свѣтящійся червячокъ у ножки испуганной нимфы, которая, граціозно изогнувъ свое античное тѣло, не переставала смотрѣть на зеленоватую искру ее испугавшаго свѣта...
Послышались звуки рояля...
Я привсталъ и прислушался. Зина въ полголоса напѣвала "Лучинушку". Отрывисто и негромко ворковалъ рояль; а нѣжный, на что-то, словно, жалующійся голосъ женщины стономъ вливался мнѣ въ грудь... Зина окончила пѣсню разъ и другой, и опять повторила, начиная со второй строфы:
Сестрицы-подруженьки,
Ложитесь вы спать,--
Ложитесь вы спать:
Вамъ некого ждать...
А я-то, младешенька,
Всю ночь не спала:
Всю ноченьку долгую
Дружка прождала...
Зина пѣла -- и предо мною, какъ живая, вставала картина тѣсной крестьянской избы,-- освѣщенной дымной лучиной; и -- за прялкой -- молодая, статная, съ толстой, русой косой и темной: "собольей" бровью, красавица русская дѣвушка, терпѣливо поджидающая своего загулявшагося гдѣ-то, "дружка"... За окномъ -- осенняя темная ночь. Дымить сырая лучина, и -- стономъ льется хватающая за душу пѣсня...
Но вотъ -- красавица-пряха испуганно вздрогнула, оглянулась назадъ -- и я на мигъ увидѣлъ это прекрaсное, блѣдное лицо дѣвушки (гдѣ я видѣлъ ее?) глаза ея сверкали слезами -- и все, словно, сдвинулось съ мѣста... картина спуталась. И опять въ темный альковъ ко мнѣ мягко вливалась зеленоватая полоса свѣта, и та же голая нимфа все такъ же испуганно смотрѣла внизъ -- на искорку зеленаго шарика...
За ширмой послышался шелестъ платья -- и ко мнѣ вошла Зина..
-- Ты не спишь?-- присмотрѣлась она.
-- Нѣтъ.
-- Это я разбудила тебя?
-- Да, милая. Я теперь -- "и просыпаюсь и сплю съ соловьями..." И, знаешь, Зина, я видѣлъ сейчасъ русскую Гретхенъ. Она сидѣла и пряла. Она пѣла, но только не о томъ, какъ --
...въ замкѣ царь, ликуя,
Съ дружиной пировалъ...
(Это было когда-то въ Фулѣ),-- она пѣла "Лучинушку". Она пѣла о томъ, какъ "всю ноченьку долгую дружка прождала"... Я слушалъ ее -- и мнѣ было мучительно жаль ее,-- жаль ея молодости, ея одинокости,-- жаль этой молодой потребности залюбить и заласкать своего далекаго милаго... И куда этотъ шалопай запропастился!..
-- Но, онъ, можетъ быть, провожалъ пріятеля -- и... "ты понимаешь?" -- лукаво усмѣхнулась Зина.
-- Но, Зиночка, лежачаго не бьютъ! Возможно, что и такъ. Но я, все-таки, съ большимъ бы удовольствіемъ вздулъ этого негодяя! Нельзя такъ обижать свою милую. И какъ она, Зиночка, пѣла! Потомъ (ей помѣшалъ кто-то) -- она вздрогнула, оглянулась назадъ, и я вдругъ увидѣлъ лицо ея... Она плакала. И какая она красавица! Я вотъ -- лежалъ и вспоминалъ все: гдѣ и когда я ее видѣлъ? Не знаю...
-- Но, можетъ быть, это -- та, что "ушла съ крыльца"?-- тихо спросила Зина.
-- О, нѣтъ! Я слишкомъ хорошо знаю это лицо, чтобы стать искать его въ памяти. Нѣтъ! Это -- простая русская дѣвушка. Это -- жемчужина русской крестьянской избы: русоволосая дѣвушка, озаренная мерцающимъ свѣтомъ лучины. У нея русая коса и темныя, "собольи" брови.; Большіе, сѣрые глаза ея дрожатъ и сверкаютъ слезами... Постой! постой! Я -- вспомнилъ... Я, Зина, знаю -- кто эта дѣвушка. Это -- нимфа русской вьюги... О, не та, о которой намъ такъ великолѣпно солгалъ Щербина! Ты помнишь? Это -- одна изъ лучшихъ вещей его...
НИМФА ВЬЮГИ.
Поздней ночью буря встала,
Поднялась, ревя, мятель,
И повсюду наметала
Многоснѣжную постель...
Мнѣ слѣпящей пылью снѣга
Влажно очи порошить;
Истомленная отъ бѣга,
Тройка медленно бѣжитъ...
Но, классическія грезы,
Грезы вѣчныя людей!
Васъ питаютъ и морозы
Бѣдной родины моей;
Вамъ такая же подруга,
Какъ аттическая ночь,
Наша сѣверная вьюга,
Дочь Гекаты, мрака дочь...
-- Ахъ, какая прелесть!-- воскликнула Зина.-- Я никогда не читала этого... Дальше, дальше, милый!
-- Изволь...
Ѣду я... передо мною Нимфа
Вьюги возстаетъ,
И надъ снѣжной пеленою
Все кружится и поетъ...
А когда сквозь прахъ сыпучій,
Сквозь лохмотья бѣлыхъ тучъ,
На покровъ полей зыбучій
Броситъ мѣсяцъ блѣдный лучъ,--
Бѣломраморной рукою
Нимфа въ даль меня манитъ,
И хохочетъ надо мною,
И рыдаетъ, и грозитъ...
Вдругъ по прихоти игривой,
Иней съ дерева стряхнетъ,
И всего меня шутливо
Льдомъ колючимъ обольетъ...
Иль къ устамъ моимъ коснется
Поцѣлуемъ мертвеца,
Иль унылою зальется
Пѣснью русскаго пѣвца...
То статуей ледяною
Въ сторонѣ стоитъ она,
И холодной красотою,
Непреклонная, полна;
То меня охватитъ страстно,
Токомъ бури обовьетъ,--
И, безчувственно-прекрасна,
Въ пляскѣ съ вихремъ отойдетъ...
Но развѣетъ шаловливо
Вѣтеръ тунику у ней,--
Нимфа спрячется стыдливо
Въ волны снѣжныя полей;
И опять, изъ-за березы,
На меня она глядитъ,--
Вѣтру буйному, сквозь слезы,
Рѣчь упрека говоритъ...
Но, глядишь, на волкѣ смѣло
Нимфа скачетъ предо мной,
И его по шерсти бѣлой
Гладитъ ласково рукой,
И улыбкой открываетъ
Рядъ роскошныхъ жемчуговъ,
Волшебствомъ ея сзываетъ
Хоръ полуночныхъ духовъ;
Къ нимъ, средь воя и круженья,
Пристаютъ толпы тѣней,
Въ странныхъ образахъ, видѣнья
Знойной юности моей --
Что любимо было мною
И желаемо давно,
Что развѣнчано судьбою,
Что въ душѣ погребено...
Это все, подъ гулъ ненастья,
Въ хоръ одинъ слила она,
Совершенствъ, Любви и Счастья,
Безтѣлесная Жена...
-- И дальше (одну строфу я опускаю, какъ неудачную):
Но, вотъ, вижу я въ мятели
Мой родной, мой старый домъ,
Гдѣ, со мной играя, пѣли
Мнѣ о будущемъ моемъ,--
Гдѣ мнѣ няня говорила
Сказки русской старины,
Съ колыбели пріучила
Золотые видѣть сны...
И дрема съ высотъ слетаетъ
Тихо на душу мою:
Нимфа Вьюги напѣваетъ
Въ полѣ -- "баюшки-баю"...
-- Ахъ, какая же это прелесть!-- повторила Зина.
-- Да. Но это -- грезы далекой Эллады, втиснутыя въ рамку русскихъ снѣговъ. И онѣ блекнутъ и гаснутъ,-- имъ тѣсно и холодно здѣсь... Это -- красивая ложь рифмъ. Это -- отголосокъ чужой и далекой мелодіи. Это -- эхо Эллады. Эффектная композиція этихъ "классическихъ грезъ" не выдержитъ и просто трезваго языка прозы... Безъ рифмъ этой дочери Гекаты и внукѣ Тартара будетъ нестерпимо холодно на нашемъ морозѣ. Косматую вѣдьму русской вьюги можно рисовать себѣ развѣ только въ овчинномъ дубленомъ тулупѣ, а никакъ ужъ не въ туникѣ... Нѣтъ! мнѣ рисуется совсѣмъ иная нимфа русской вьюги...
И я разсказалъ Зинѣ, какъ мнѣ, подъ вопли и стоны снѣжной мятели, навязчиво рисуется образъ плачущей, невѣдомой мнѣ, молодой, русоволосой женщины...
-- Завопитъ буря -- и предо мною встаетъ затерянная въ снѣжныхъ поляхъ деревенька. Избушка. Оврагъ сбоку. Мятель разыгралась... Воетъ въ трубѣ. Еле мерцаетъ свѣтъ за оконцемъ. И молодая, безсильно упавшая на столъ женщина плачеть-плачетъ и убивается, раскачиваясь изъ стороны въ сторону... Прекрасные волосы ея расплелись и разсыпались; лицо ея закрыто руками (я никогда не видалъ его раньше). "вотъ -- нынче, въ первый разъ (какъ это странно!), она обернулась -- и я увидѣлъ это лицо... Это ты чарами твоего пѣнья разжала эти руки и открыла это лицо. Да,-- ты перестала пѣть -- и она оглянулась... Вся разница въ томъ, что мой прежній, давній образъ -- образъ женщины, съ распущенной русой косой, рыдающей подъ стонъ и вопли мятели; а ты своимъ пѣніемъ вызвала образъ дѣвушки-пряхи, съ тою же русой, но заплетенной только косой, и не рыдающей, а -- плачущей. И обстановка не та: тамъ -- зима, а здѣсь -- осень...
-- Но, можетъ быть, это потому такъ,-- грустно отозвалась Зина:-- что у меня -- она Только что еще полюбила и терпѣливо "всю ноченьку долгую" "дружка" поджидаетъ; а потомъ -- зима смѣнила осень, она стала женщиной, коса ея расплелась, и ей ужъ некого ждать: ее бросили...
-- Какіе грустные комментаріи, Зина...
-- Но, таковы же и темы... Какая у тебя, мой "Максъ", болѣзненно-чуткая и воспріимчивая душа! Какъ много въ ней музыки... Не даромъ же ты такъ и любишь ее...
-- Да, но только -- не русскую музыку. Я очень люблю русскія пѣсни, и то, что изъ нихъ вошло въ русскую музыку. Все же остальное я нелюблю и ненавижу даже, какъ рабское подражаніе (подчасъ -- и очень неумное) чужимъ образцамъ. Русская литература, напримѣръ, давно уже стала на ноги -- и она великолѣпна! А русская музыка... она все еще танцуетъ отъ печки. Искусство не можетъ быть интернаціонально (объ этомъ настойчиво говаривалъ еще умница Тургеневъ), Да,-- оно должно быть оригинально (то-есть -- искренно) и самобытно. И, внѣ этого, оно только гримаса... Оно, какъ Антей, сильно, соприкасаясь только съ землей (матерью Титана). Геркулесъ зналъ этотъ секретъ врага,-- онъ приподнялъ его на воздухъ и -- задушилъ въ своихъ объятіяхъ... Такъ и искусство: оно или вполнѣ національно, или -- его просто нѣтъ. Посмотри Бетховена,-- вѣдь, это сплошное кружево народныхъ напѣвовъ, въ филигранной обработкѣ виртуоза-генія... Наши доморощенные композиторы бѣгутъ отъ чудныхъ нашихъ напѣвовъ: имъ кажется это вульгарно. Они напоминаютъ мнѣ лакея изъ "Свиданія" (въ Запискахъ Охотника), который, морща свой идіотскій глазъ, тщетно силится втиснуть подъ бровь ненужный ему монокль, который, такъ-таки, и не сталъ на мѣсто... Онъ видѣлъ: такъ дѣлаютъ бары, а онъ только и можетъ, что -- подражать имъ. Всякая страна имѣетъ свой музыкальный принципъ. Въ напѣвахъ горныхъ жителей слышится рокотъ нагорнаго эха, хохотъ и шумъ водопадовъ... У жителей морскихъ побережій -- въ мелодіяхъ ихъ -- рокочатъ и шепчутъ морскія волны... А въ напѣвахъ нашихъ снѣжныхъ равнинъ вопитъ и стенаетъ гривастая вьюга (конечно, только не дочь Гекаты). Оттого-то такъ и безысходно-тоскливы наши русскія пѣсни: ихъ напѣла намъ вьюга, завывая въ трубѣ русской печки... Неплотно-припертая заслонка нашей печной трубы -- это наша арфа Эола. Несложная, тягучая, за душу хватающая гамма ея -- канва русской мелодіи. Она вплетается во всякій напѣвъ и растворяется въ немъ...
Вьюги зимнія,
Вьюги бурныя,
Напѣваютъ намъ
Пѣсни чудныя...
Это -- не фраза. Это -- одна сплошная правда. И это настолько вѣрно и настолько такъ, что даже и въ самыхъ разгульныхъ и плясовыхъ нашихъ напѣвахъ притаилась та же основная гамма, только въ ускоренномъ темпѣ. Отсюда -- и основная характерная черта русской пѣсни: беззавѣтная удаль и безысходная грусть... И все потому, что -- косматая вьюга вползла и въ нихъ и притаилась тамъ... Ты знаешь эту хватающую за душу мелодію вьюги, Зина?
-- Нѣтъ.
-- Такъ вотъ -- слушай...
И я сталъ тихонько насвистывать эту пѣсню -- стонъ Космоса. О, я хорошо зналъ и давно уже усвоилъ эту мелодію! и стоитъ мнѣ только еле слышно повторить ее вслухъ, чтобы во мнѣ всколыхнулась безконечная фаланга думъ, мыслей, картинъ... Это былъ цѣлый хороводъ тѣней, большіе грустные глаза которыхъ сверкали слезами...
-- Перестань милый!-- прижалась ко мнѣ вдругъ Зина.-- Это нѣчто ужасное... Я знаю ее. И зачѣмъ ты впустилъ къ себѣ эту мрачную гостью?
-- Я, Зина, не зналъ ее: она сама постучалась мнѣ въ грудь... И это было давно, очень давно (я былъ еще ребенкомъ тогда); и вотъ -- мы привыкли другъ къ другу, и не разстаемся уже... И когда мнѣ особенно грустно, и я одинъ,-- тогда я зову ее, и мы съ ней долго, долго бесѣдуемъ..
-- Но, зачѣмъ же ее? Зови лучше меня! Я буду тебя цѣловать и тискать въ объятіяхъ, и если она ревнива, она уйдетъ отъ тебя...
-- И унесетъ съ собой свои "пѣсни чудныя"...
-- Я буду пѣть тебѣ эти пѣсни... Или я пою хуже ее?
-- Но, Зина! какъ я могу отвѣтить тебѣ? Ты знаешь,-- усмѣхнулся я:-- жгучее самолюбіе артистовъ... А, вѣдь, мы съ тобой не одни: она здѣсь..
-- Зина испуганно вздрогнула и -- оглянулась...
-- Здѣсь, здѣсь!-- указалъ я на грудь...
-- Но, милый, зачѣмъ ты такъ! Мнѣ страшно...
Я засмѣялся и -- обнялъ ее...