CXL.
Два дня я не былъ у Зины. Наутро, послѣ отъѣзда Плющикъ, мнѣ нездоровилось -- и я не поѣхалъ. А на другой день -- меня задержали. Пріѣхалъ купецъ, который торговалъ у насъ отдѣльный участокъ верстахъ въ двадцати отъ нашего имѣнія,-- старый дубовый лѣсъ, дecятинъ около 30-ти,-- продать который мы съ Иваномъ Родіоновичемъ рѣшали сообща, въ виду неурожая и грядущей нужды въ деньгахъ. Переговоры эти велись издавна -- мѣсяца два;-- и сейчасъ дѣло, очевидно, налаживалось... Мы просили 35.000; онъ давалъ намъ -- 30.000; но былъ готовъ и прибавить... Провозившись съ нимъ до обѣда, я отказался вести переговоры и поручилъ закончить сдѣлку Ивану Родіоновичу, у котораго была и довѣренность на веденіе всѣхъ моихъ дѣлъ. Совсѣмъ уже поздно -- часовъ около 10-ти вечера -- Иванъ Родіоновичъ пришелъ мнѣ сказать, что кончилъ за 33.000, "ударилъ по рукамъ" и получилъ ужъ задатокъ. Назавтра было условлено ѣхать въ городъ къ нотаріусу -- писать контрактъ и получить деньги. Я долженъ былъ обсудить съ Иваномъ Родіоновичемъ всѣ подробности предстоящей сдѣлки и написать объ этомъ нотаріусу.
Усталый, я, наконецъ, отдѣлался отъ этой скучной исторіи къ часу ночи, и очень жалѣлъ, что не могъ урваться поѣхать къ Зинѣ и нынче...
На слѣдующій день я поѣхалъ съ утра.
Накрапывалъ мелкій дождь, обѣщая стать обложнымъ...
Сидя подъ приподнятымъ верхомъ коляски, я разсѣянно наблюдалъ, какъ сверкающія подковы пристяжныхъ цѣпко захватывали темныя, влажныя плитки пыли, оставляя за собой сѣроватые кружки слѣдовъ по неуспѣвшей еще смокнуть дорогѣ... Пахло сухой, только-что смоченной землей, которая стала вдругъ черной, какъ бархатъ... По лакированнымъ крыльямъ коляски катились капли дождя...
Я мысленно переживалъ подробности возможнаго (и неизбѣжнаго даже) объясненія съ Зиной,-- и тоскливое чувство недовольства поднималось во мнѣ... Я старался не думать объ этомъ, и опять внимательно приковывался къ быстро мелькавшимъ ногамъ пристяжныхъ...
Но тоскливое чувство во мнѣ росло и росло...
Я торопливо взбѣжалъ по ступенямъ крыльца, оскользнулся (охъ, плохо!-- мелькнуло во мнѣ), и -- вошелъ въ домъ. Проходя мимо кабинета
доктора, я въ открытыя двери комнаты увидѣлъ согбенную фигуру Костычова, и -- завернулъ къ нему...
Онъ обернулся и торопливо всталъ...
И что-то было въ лицѣ Костычова, что заставило вдругъ насторожиться меня...
-- Здравствуйте, Ѳедоръ Аркадьевичъ!
-- Мое почтеніе...
-- Зинаида Аркадьевна... она у себя?
-- Нѣтъ. Она уѣхала. Вчера еще...
-- Куда? въ городъ?
-- Нѣтъ, не городъ. Въ Саратовскую губернію -- къ теткѣ. А оттуда, съ ней,-- въ Италію... Вотъ, и письмо вамъ...
Я зашатался...
Помню: Костычовъ бросился ко мнѣ...
Когда я пришелъ въ себя,-- я уже лежалъ на диванѣ..
-- Письмо гдѣ? -- глухо сказалъ я -- и самъ не узналъ своего голоса...
-- Потомъ. Вы сперва успокойтесь...
-- Давайте!
Я разорвалъ конвертъ (знакомый -- розоватый конвертъ Зины), и...
Вотъ это письмо.--
Валентинъ Николаевичъ!
Простите, и -- если можете -- пожалѣйте меня. Я -- не вынесла. Не могу; это выше моихъ силъ. Все-равно, не сегодня -- завтра, а этимъ бы кончилось... Я слишкомъ на себя полагалась, слишкомъ любила и тянулась къ вамъ, чтобы во-время одуматься и не пойти дальше... Я -- просто не учла положенія. Но стоило только Еленѣ Владиміровнѣ пріѣхать сюда, чтобы мнѣ стало ясно, до очевидности, что я не могу и не могу! Это -- выше моихъ силъ... Я бы только себя и васъ измучила, и все бы кончилось тѣмъ, что вы меня возненавидѣли бы... Послѣдній вашъ отъѣздъ былъ первымъ предостереженіемъ. Я никогда не забуду ни вашего холоднаго рукопожатія, ни вашего выраженія лица... И я не виню васъ,-- я заслужила это. Мое поведеніе было безтактно, грубо и отвратительно! Я сама это знаю. Словомъ, я поняла, что значитъ продолжать итти въ указанномъ направленіи. Ревнующая женщина -- отвратительна! Я это знаю. О, да,-- я поймала себя на этомъ, что я... (мнѣ стыдно признаться!),-- что я начинаю нендвидѣтъ эту прелестную дѣвушку, которая ни въ чемъ, ни въ чемъ не повинна... Я устыдилась себя, и съ отвращеніемъ сама отъ себя отвернулась... Какъ видите, я не могла поступить иначе. Я не виню васъ ни въ чемъ. Вы поступили, какъ рыцарь, вы ничего не скрывали; вы сказали мнѣ все въ самую критическую минуту; вы сами меня даже сдерживали отъ дальнѣйшихъ шаговъ (я все, все помню!), и именно на то и указывали, что мой тогдашній порывъ къ вамъ -- могъ быть однимъ "настроеніемъ", въ которое вы не хотѣли и боялись повѣрить... И вы были правы. Я, я одна во всемъ виновата! Я понимаю всю опрометчивость моей самонадѣянности, всю безнравственность моего поступка относительно васъ; я знаю -- какое зло я вамъ сейчасъ дѣлаю (вѣдь, вы же меня любите!). Знаю,-- знаю все, сознаю, понимаю, ужасаюсь даже,-- и все-таки не могу поступить иначе... Повторяю. это выше моихъ силъ. Не могу! И пойди я дальше впередъ -- я бы только могла надорваться... Зачѣмъ это дѣлать? Простите меня и найдите въ себѣ силы отнестись ко мнѣ снисходительно... Не могла же я спокойно coзнaвать то, что вы любите Елену Владимировнy, и что она тоже васъ любитъ (я убѣдилась въ этомъ въ первый же вечеръ),-- знать это -- и сознавать себя чѣмъ-то мѣшающимъ, и стоять у васъ на дорогѣ. Вѣдь, я же знала и знаю, что только изъ джентльменскихъ соображеній по отношенію ко мнѣ, вы и "замуровываете" вашу "тайну". И не будь меня -- тайна-узница стала бъ свободной... Я не хочу быть тюремщикомъ тайнъ. Вы мнѣ сказали, что вѣрите въ то, что "тайна ваша въ хорошихъ рукахъ". Да,-- вы не ошиблись: я рву цѣпи этой "тайны" и выпускаю ее на свободу... Вы называли меня "человѣкомъ съ открытымъ забраломъ" (помните?). Не стану васъ разочаровывать. Да,-- я такая и есть. Двуличность и неискренность -- это не въ моемъ характерѣ. Я не могла смотрѣть въ глаза Еленѣ Владимировнѣ и лгать ей, вѣчно лгать,-- лгать, что я рада ея пріѣзду сюда, въ то время, когда ея пріѣздъ для меня пытка... Не могла радушно ее цѣловать -- и въ то же время ненавидѣть ее! И -- за что? За то, что я не сумѣла учесть своихъ силъ, и вообразила себя способной "объективно" смотрѣть на то, что меня ломаетъ и душитъ,-- за это? Но, при чемъ здѣсь она, эта милая и великолѣпная дѣвушка, передъ которой я виновата уже однимъ тѣмъ, что въ расплату за ея радостный порывъ ко мнѣ, платила ей подлою ложью и лгала ей своими поцѣлуями? У! какъ это противно, гадко и мерзко...
Вы видите: надо было одно изъ двухъ -- или переродиться и стать другой (а это невозможно), или перестать дѣлать то, что мнѣ не по силамъ... Я выбрала послѣднее,-- что для меня и было единственно возможнымъ. Я знаю: вы поймете, что это далось мнѣ не даромъ. Это было "моленьемъ о чашѣ"; и я, шатаясь отъ муки и боли, сдѣлала этотъ роковой шагъ... Я рѣшила не видѣться съ вами, и не выяснять ничего лично. Это было бы мнѣ не по силамъ. Я знаю васъ. Я знаю и вашу обаятельность, и силу вашего слова... И я поняла, что я не устою, не удержусь, и опять пойду за вами, для того, чтобы завтраже опять и опять безсильно вернуться назадъ... Нѣтъ! лучше ужъ сразу...
Я благодарна вамъ за все, что вы мнѣ дали,-- за тѣ минуты счастья, о которыхъ я никогда не забуду! И какъ жаль, что у меня не было ребенка -- тогда я имѣла бъ точку опоры. Какъ я любила бъ его! Какъ отдала бы ему всю свою жизнь! Судьба не хотѣла этого... Что дѣлать!.. Съ ней не заспоришь...
Прощайте! Я вполнѣ надѣюсь на ваши рыцарскія чувства ко мнѣ -- и вѣрю въ то, что вы не станете бороться со мной то-есть -- пытаться вернуть меня и стать переубѣждать. Повѣрьте, что кромѣ лишней муки, это ничего не дало бы... Это было бъ насиліемъ надъ моей волей. И вы этого, вѣрю, дѣлать не станете. Нѣтъ! Я слишкомъ васъ знаю для того, чтобы думать обратное...
Я ѣду къ тетѣ, въ саратовское ея имѣніе. А оттуда,-- какъ она меня не разъ и просила,-- въ Италію. Черезъ годъ я вернусь. Можетъ быть даже и раньше,-- какъ только почувствую себя въ силахъ встрѣтиться съ вами...
Прощайте! Милый, дорогой, радость, счастье и мука моя! Зачѣмъ я тебя встрѣтила? Зачѣмъ все такъ ужасно сложилось? Ни я, ни вы -- никто изъ насъ ни въ чемъ не повиненъ, и вотъ... жизнь наша разорвана... Зачѣмъ?
Прощайте, Абашевъ!
Зина Костычова.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мнѣ трудно было дышать -- и я растегнулъ воротъ рубахи... Костычовъ взялъ мою руку...
...Что это -- сочувствіе? Нѣтъ,-- пульсъ...
Онъ наклонился ко мнѣ, послушалъ мнѣ грудь... и (я вздрогнулъ отъ неожиданности) поцѣловалъ меня въ лобъ...
-- Вы успокойтесь...-- сказалъ онъ не своимъ, а какимъ-то ломающимся голосомъ.-- Все, можетъ быть, и устроится... И потомъ: у васъ нехорошее сердце. Вамъ полѣчиться бы надо...
-- Зачѣмъ? -- хрипло спросилъ я -- и закашлялся...
-- Затѣмъ, чтобы быть здоровымъ.
-- Зачѣмъ?
-- Чтобы, жить...
-- Зачѣмъ?-- упорно спросилъ я опять.
Онъ ничего не отвѣтилъ. И разговоръ тяжело оборвался.
Я всталъ и, пожавъ ему руку, машинально направился къ двери...
-- Да!-- обернулся я къ Костычову.-- Когда будете писать къ Зинѣ... къ Зиначдѣ Аркадьевнѣ -- напишите, что я... да,-- я подчиняюсь ея приговору и почтительно преклоняюсь передъ ея волей. Она этого требуетъ... А о темъ, что у меня плохо сердце, и что мнѣ "полѣчиться надо",-- объ этомъ (я очень прошу васъ) вы ничего не пишите. Я ни въ комъ нехочу возбуждать чувства сожалѣнія. Прощайте!
-- Хорошо. Я такъ и напишу. А къ вамъ... я все-таки нынче заѣду...
-- Что? подмазать меня все хотите? За этимъ?
-- Да.
...А, вѣдь, это онъ въ интересахъ Саши хлопочетъ...-- мелькнуло у меня.-- Чудакъ!
-- Какъ вамъ угодно!-- спохватился я -- и отвѣтилъ, выходя ужъ изъ комнаты...