СХХІХ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На меня этотъ пріѣздъ Плющикъ сюда -- въ мое старое помѣщичье гнѣздо -- произвелъ неизгладимое впечатлѣніе... Вольно ужъ неожиданно это было... И я никогда не забуду его.
Вотъ -- и теперь:--
На дворѣ вопитъ и стенаетъ бѣлогривая вьюга; грустно качаются оголенныя деревья сада, сплошь занесеннаго сугробами снѣга, который, не переставая, сыплетъ и сыплетъ сверху и, вмѣстѣ съ вѣтромъ, несется куда-то въ пространство, разметавъ свои бѣлыя гривы... На юго-западной сторонѣ неба, сквозь сплошную пелену свинцовыхъ тучъ, неувѣренно розовѣетъ узенькая полоска заката... Какъ это грустно! Глядишь на нее,-- и щемящее чувство тоски сосетъ-сосетъ и давитъ грудь... И жаль, мучительно жаль этого прошлаго, давняго дня! Жаль всего, что прошло! Жаль прожитой молодости! Жаль неумѣло использованной жизни, которая, можетъ-быть, могла бы сложиться и лучше;-- и особенно жаль того, что мало вѣришь и въ это, послѣднее... Изъ себя, вѣдь, не выпрыгнешь! А что было, то имѣло основанія, причины и резонъ быть...
Опять вотъ --
Мятель шумитъ и снѣгъ валитъ...
А память жадно рисуетъ, со всѣми подробностями, этотъ далекій, прожитый день...
"Возьми его и запиши въ расходъ, природа!"...
Май мѣсяцъ (одна дата чего стоитъ!). Тепло. Вверху -- лазурное, чистое небо. Кругомъ -- бархатистая, нѣжная зелень. Обѣденный столъ при входѣ въ аллею, и за нимъ -- Костычовъ, Саша и -- Плющикъ. Сквозная, ажурная сѣтка тѣни трепещетъ надъ ними... Пчелы жужжатъ. А влюбленные глаза Саши (какая она курьезная!) предупредительно слѣдятъ за каждымъ движеніемъ Плюшикъ... И какъ онѣ хороши вмѣстѣ! И потомъ,-- когда мы, послѣ обѣда, уѣхали въ лѣсъ,-- какъ онѣ мило хлопотали съ кулешомъ и яичницей, помогая другъ другу и граціозно борясь и споря за то -- кому изъ нихъ стряпать... И какія милыя гримаски дѣлали онѣ, сторонясь отъ шаловливаго дыма костра, который, словно, тянулся къ нимъ и, шутя, ихъ преслѣдовалъ... А кругомъ и надъ ними -- молчаливо склонялись нарядныя березы, роняя къ нимъ гибкія, длинныя вѣтви...
-- Какъ хорошо у васъ! Прелесть...-- говорила мнѣ, урывками, Плющикъ.-- Право! Я готова плясать и бѣгать, какъ маленькая дѣвочка... А, ну! кто -- скорѣй?-- схватила она за руку Сашу:-- бѣжимъ!-- и онѣ, подобравъ свои юбки, понеслись по травѣ... граціозныя, гибкія...
-- Нѣтъ!-- говоритъ, возвращаясь назадъ, запыхавшись, Плюшикъ.-- Куда мнѣ! Мнѣ за ней не угнаться...
Лица ихъ порозовѣли; слегка вспотѣвшіе волосы спутались...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поздно (луна уже взошла -- и посеребрила макушки уснувшихъ деревьевъ) мы выѣхали изъ лѣсу. Саша и Костычовъ поѣхали впередъ, въ фаэтонѣ. Мы съ Плющикъ -- сзади, въ коляскѣ. Кругомъ насъ дрожали соловьиныя трели, которыя сливались въ одинъ общій хоръ... Лѣсъ кутался въ черную тогу -- и сталъ непрогляднымъ, глухимъ и таинственнымъ. Онъ влажно дышалъ намъ въ лица своей сырой, дикой глушью, и -- обступалъ насъ, и -- сторонился предъ нами... Иногда онъ словно манилъ насъ въ свои нѣдра, разстилая предъ нами холсты луннаго свѣта,-- и невольно тянуло въ эти далекіе просвѣты:-- тамъ было волшебное царство сырой, мощной зелени, мерцающаго свѣта, нарядныхъ березъ съ сверкающими стволами и узорчатой тѣни... Таинственное царство Дріадъ и Оберона! Два раза намъ заграждали дорогу тоннели орѣшника,-- и пристяжныя, прижимаясь къ дышловымъ, пробивались впередъ, шурша обступавшей листвой... Въ одномъ мѣстѣ лѣсъ окружалъ небольшое озерцо стоячей воды. Оно заросло осокой. Въ него неподвижно смотрѣлись деревья, и разбитое серебро лунныхъ бликовъ едва примѣтно скользило по его стальной, зеркальной поверхности...
-- Боже мой, какъ хорошо у васъ!-- тихо сказала Плющикъ.-- Какая сказочная красота кругомъ... Я понимаю теперь -- почему вы ушли сюда. Да -- здѣсь лучше...
-- "Здѣсь всѣхъ страстей забвенье"...
-- Вотъ, именно. И вы чудно устроились. Я никогда и нигдѣ не видала такого прелестнаго уголка...
-- Это одно изъ старыхъ, насиженныхъ "дворянскихъ гнѣздъ", на которыхъ давно уже легла тѣнь грусти... Эти "дворянскія гнѣзда" словно задумались. Ихъ пѣсня спѣта. Они -- пережитокъ прошлаго, которое, мало-по-малу, вуалируетъ ихъ своей паутиной и незамѣтно ихъ погребаетъ...
Да ихъ, собственно говоря, мало гдѣ и осталось... Случайно,-- благодаря моему старику управляющему и моей старой нянѣ,-- сбереглось это гнѣздо и у меня. Громадное же большинство изъ нихъ давно уже "поросло травой забвенья"... Ну, а -- я... Помните, вы меня обозвали "романтикомъ"? Выходитъ такъ, что и я тоже "пережитокъ прошлаго": роюсь въ "забытыхъ словахъ", вожусь съ старыми, сѣдыми вопросами... Какъ видите: мнѣ здѣсь и мѣсто. У васъ, вѣдь, тамъ все новой, или очень недавней чеканки: модернисты, символисты, декаденты, толстовцы, марксисты, богоискатели, нитцшеанцы, ну, и -- т. д... Я скоро смекнулъ, что я не ко-двору, и -- свернулъ на проселокъ. И вотъ: "невзначай, проселочной дорогой, мы встрѣтились и"... Скажите: вы у насъ долго пробудете?
-- Я?-- Нѣтъ. Я завтра и ѣду.
-- Уже?
-- Непремѣнно. Вѣдь, я еще совсѣмъ новичокъ въ этой -- совершенно мнѣ незнакомой -- "земской службѣ"; и -- пока я не войду въ берега и не осмотрюсь -- я буду чувствовать себя скверно: волноваться, нервничать и все бояться попасть не туда, куда нужно... Потомъ, когда устроюсь и "залягу въ хомутъ", я опять загляну къ вамъ...
-- Пожалуйста. И, знаете, вы не къ Костычовымъ, а--прямо сюда, къ намъ... Саша!вы видите),-- она прямо очарована вами; и мнѣ кажется, что и она сумѣла вамъ приглянуться...
-- О, да! Я отъ нея прямо въ восторгѣ...
-- Ну, вотъ. И я думаю, что вамъ у насъ будетъ лучше, удобнѣй...
-- Представьте, что -- да! Я не знаю, почему это такъ, но тамъ, у Зины (она -- чудная дѣвушка, и я очень люблю ее),-- тамъ я не чувствую себя почему-то свободно... Почему это такъ?
Я ничего не отвѣтилъ -- и, молча, поцѣловалъ у нея руку... Она -- удивленно взглянула, но не повторила вопроса...
Мы остановились передъ запертой дверью, за которой была замурована моя тайна...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
У крыльца мы и разстались.
Костычовъ пересѣлъ изъ фаэтона въ коляску. Саша, стоя на проножкѣ экипажа, все еще обнимала и цѣловала свою милую гостью и просила ее -- не забывать насъ и "непремѣнно-непремѣнно пріѣхать"...
-- Я къ вамъ всѣхъ своихъ больныхъ приведу...-- наивно соблазняла она.
-- ли ужъ, значитъ, въ отставку?-- упрекнулъ Костычовъ, ласково посматривая на Сашу.-- Да! вотъ она -- благодарность нашему брату-врачу: нуженъ -- сюда, а нѣтъ -- такъ и проститься даже забудутъ!-- неожиданно закончилъ онъ, поймавъ движеніе Саши -- соскочить съ проножки коляски, не пожавъ ему руку...
-- Простите, Ѳедоръ Аркадьевичъ!-- торопливо потянулась къ нему переконфуженная Саша.-- Ну, зачѣмъ вы такъ говорите! Я никогда-никогда не забуду того, что вы для меня дѣлали!..
-- Будто?-- ласково усмѣхнулся онъ.
-- Ни-когда!! И я васъ люблю, какъ родного...
-- Спасибо, спасибо...-- поежился онъ и задергалъ привычно плечомъ.-- Будемъ помнить. Прощайте!
-- И такъ Елена Владимировна,-- подтвердилъ я еще разъ:-- какъ только вы устроитесь тамъ, такъ и пріѣдете -- да?
-- Непремѣнно...
Коляска снялась съ мѣста...
Свѣтъ луны озарилъ еще разъ повернутый: къ намъ профиль русой головки подъ черной шляпой, скользнулъ по бѣлой вуалетке, и... все скрылось изъ глазъ, унесенное "фантастической четверней вороныхъ"... Давно это было...
А -- сейчасъ:
Мятель шумитъ и снѣгъ валитъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .