CXLIX.
Рано -- солнце еще не всходило -- мы съ Иваномъ Родіоновичемъ тронулись въ путь. Морозило. Небо слабо алѣло на юго-востокѣ, и пурпуромъ заливало неподвижно застывшую (какъ-разъ надъ горизонтомъ) курчавую тучку. Ярко дрожали лучистыя зимнія звѣзды, словно, торспясь о чемъ-то успѣть досказать отлетающей ночи... Розоватая снѣжная пыль вилась изъ-подъ ногъ пристяжныхъ и -- дымкой ложилась на бархатистыя крылья саней. Морозъ визжалъ подъ санями. А небо все больше и больше заливалось краской зари...
Проѣхавъ верстъ семь, мы поднялись на высокій бугоръ, съ котораго открывался видъ на село, куда мы сейчасъ направлялись. Оно проснулось уже -- и курилось дымками, которые загибаясь въ одну сторону, медленно тянулись по розоватому небу...
Это --
Я туманомъ сѣдымъ
Заморожу дымъ:
Какъ онъ тянется --
Такъ останется...
Подъ-наполемъ,
Подъ-надъ лѣсомъ,
Перевѣсомъ...
вспомнилось мнѣ, глядя на эту картину.
Художникъ сказался и въ Сергѣѣ:
-- Ишь, ишь -- закурились избенки-то! Глянь, Родивонычъ: какъ пожаромъ, скажи, охватило...
-- Завтракъ готовятъ,-- отвѣтилъ тотъ.-- Капустой-то,-- а? И сюда ажъ доноситъ. Духовита, пусто ей будь!-- усмѣхнулся онъ, по-своему отнесясь къ этой картинѣ.
Въѣхавъ въ село, мы остановились у крайней избы.
-- Ну, Павлычъ,-- сказалъ Иванъ Родіоновичъ:-- трогай, малушка, дальше, Найдешь гдѣ избу и дворъ попригляднѣй -- тамъ и притулись пока...
Я сбросилъ доху и въ новомъ своемъ полушубкѣ направился къ хатѣ...
-- Господи благослови!-- буркнулъ сзади мой спутникъ.
Шагнувъ черезъ высокій порогъ въ сѣни, я отворилъ дверь и, сильно пригнувшись, вступилъ въ избу. Душный воздухъ, съ примѣсью гари и кислой капусты, шибнулъ намъ въ лицо. Мелькнули фигуры людей. Кто-то метнулся по хатѣ; кто-то вспрыгнулъ на печь... Тусклый свѣтъ крохотныхъ оконъ, въ квадратныя дыры которыхъ зима выставляла свою косматую бороду (такъ сильно наросъ снѣгъ на всѣхъ стеклахъ), скупо освѣщалъ все жило. Было тѣсно и душно. Въ устье затопленной печи выбивалъ лиловатый, курчавый дымокъ, и стоящая напротивъ огня баба съ ухватомъ казалась огненно-красной. Она удивленно уставилась на насъ и -- молчала (что, дескать, за люди?). Тотъ же вопросъ былъ написанъ и на замаранныхъ личикахъ трехъ бѣлоголовыхъ ребятокъ, которые ютились на печкѣ...
-- Здравствуй, тетка!-- сказалъ я.
-- Здравствуй, батюшка.
-- Хозяинъ дома?
-- Нѣту-ти...
-- Гдѣ жъ онъ?
-- Да вышелъ куда-то. Какъ на-пропасть! Нуженъ, чай?
-- Обойдемся и такъ. Я -- попечитель. Пришелъ посмотрѣть вотъ, какъ вы живете. Хлѣбъ поручили раздать мнѣ...
-- Такъ, такъ... Изъ гамазеи, вишь?
-- Да. Такъ вотъ: списки мнѣ надо провѣрить. За этимъ..
Я присѣлъ къ столу, досталъ изъ портфеля тетрадь и спросилъ:
-- Фамилія какъ?
-- Чавой-то?
-- Прозываетесь какъ?
-- О, это-то! Голошаповы мы; а по-уличному, то-то, "Слетки"... Я отыскалъ въ спискѣ дворъ и прочелъ вслухъ -- кто записанъ.
-- Всѣ тутъ?
-- Не всѣ, милый, нѣтъ! Мальченка пропущенъ (Федюшка, вишь), меньшенькій...
-- Ну, вотъ, мы и впишемъ его...
-- Впиши, милый, впиши!
-- Ну, какъ, тетка,-- хлѣбъ есть?
-- Гдѣ жъ его, батюшка, взять-то! Нѣту-ти. Зерна -- и того, милый, нѣтъ! Хоть самъ, дойди, глянь...
-- Иванъ Родіоновичъ, идите -- посмотрите.
-- Штожъ, што жъ, сударикъ; подь, милый, глянь...-- засуетилась баба, зашагавъ быстро къ двери...
Ушли. Я остался одинъ. Только съ печки на меня удивленно глядѣли голубые глазенки троихъ ребятокъ. Одному изъ нихъ,-- самому маленькому,-- стало страшно безъ матери, лицомъ къ лицу съ чужимъ и невѣдомымъ ему человѣкомъ,-- онъ шумно вздохнулъ и заплакалъ, закрывъ пухлое личико грязными ручонками...
Старшій братишка сталъ ободрять его (видимо, и самъ не особенно довѣряя мнѣ):
-- Чаво ты, Федюшка? Онъ -- ничаво: трогать не будетъ. Посидитъ-посидитъ и уйдетъ...
Вошла мать. При видѣ ея, малышъ успокоился (не дастъ, молъ!).
-- Ну, что?
-- Пусто. Чего тамъ! совсѣмъ голяки...-- получилъ я отвѣтъ.
Я сдѣлалъ отмѣтку -- "дать", и всталъ уходить...
-- Продай, тетка!
-- Счастливо, сударикъ! Что жъ, хлѣбушка-то, скоро?
-- Скоро; на-дняхъ...
-- А то -- ѣсть, милый, нечего. То -- занимали все; а то -- и давать ужъ не стали: у самихъ, баютъ, нѣтъ! Ребятишки вотъ пуще: дай и дай! За душу тянутъ...
-- Не горюй. Изъ магазина вотъ (изъ "гамазеи",-- пояснилъ я) выдадутъ. А потомъ и отъ казны пособіе будетъ итти каждый мѣсяцъ. Слыхали, поди, ужъ?
-- Слыхали, слыхали, милый! Какъ не слыхать! Тѣмъ только себя и судержимъ, что ждемъ все: вотъ-вотъ, дескать, милость объявятъ...
Я не дослушалъ и вышелъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . .
Слѣдующая за этой изба была и просторнѣй и чище. Хозяинъ ея,-- высокій:, сѣдой мужикъ съ неглупымъ лицомъ,-- былъ вдовый и дочь брата-сосѣда, дѣвица лѣтъ 17-ти, была у него за хозяйку. Мой приходъ совпалъ съ началомъ завтрака. Всѣ всполошились и встали... Дѣтишки удивленно раскрыли рты и застыли въ своихъ неподвижныхъ позахъ. Всѣ они, плечомъ къ плечу, сидѣли, тѣснясь за длиннымъ столомъ, вдоль по лавкѣ, и давали цѣлый рядъ бѣлокурыхъ головокъ. Ихъ было много (восемь). Старшему мальчику пошелъ 12-й годъ, какъ значилось въ спискѣ; послѣдней дѣвочкѣ -- фигурѣ въ чепцѣ съ пухлымъ личикомъ и вылупленными глазенками,-- едва сравнялся годъ, она была на рукахъ у отца, который при нашемъ появленіи, привсталъ и передалъ ее племянницѣ...
-- Простите: я помѣшалъ вамъ,-- сказалъ я, остановившись у двери.
-- Вотъ-тамъ! Успѣемъ еще...-- заторопился хозяинъ, суетливо сдвигая къ одной сторонѣ стола нарѣзанные куски хлѣба и деревянныя ложки ближе къ мискѣ, съ пахучимъ капустнымъ наваромъ. То были кислыя щи, пустыя, водянистыя...
-- Списокъ пришелъ я провѣрить,-- сказалъ я, садясь:-- да поглядѣть -- какъ вы живете.
-- Такъ, такъ...
-- Хлѣбъ есть?
-- Какой тамъ! Клади: нѣту. Такъ только -- примѣръ одинъ...
-- Иванъ Родіоновичъ, идите -- посмотрите.
-- Пойдемъ, пойдемъ, другъ! Это -- дѣло такое. Что есть -- то есть.
Говорить надо прямо...
Я остался опять въ компаніи ребятокъ и ихъ молоденькой тетки, съ худымъ блѣднымъ, но пригляднымъ, привѣтливымъ личикомъ. Она стояла поодаль. Ребятки гнѣздились сбоку меня. Смотрятъ, молчатъ... Одинъ изъ нихъ, мальчуганъ лѣтъ пяти, краснощекій, пузатый, въ одной ободранной рубашонкѣ, безъ штановъ, но въ жилеткѣ. застегнутой на всѣ пуговицы, которыхъ, кстати, было и очень немного -- счетомъ двѣ (не помѣщалось больше), стоялъ на лавкѣ и, опершись о столъ ручонками, въ упоръ смотрѣлъ на меня. Его, очевидно, поражали мои очки...
-- Во-о!-- сказалъ онъ вполголоса (про-себя): -- склянки... у глазахъ...-- и онъ потянулся ручонкой къ нимъ -- тронуть...
-- Цыцъ ты, дьяволенокъ!-- испуганно вскрикнула дѣвушка.-- Я тѣ дамъ!-- пригрозилась она.
-- Ну, зачѣмъ ты ему помѣшала? Пусть бы тронулъ. Какъ звать тебя -- а?-- обратился къ нему я.
-- Килюска,-- смѣло отвѣтилъ мнѣ онъ; но, вдругъ, почему-то рѣшивъ, что дальнѣйшій обманъ мыслей опасеній, струсилъ и спрятался за спины братишекъ. Не удовлетворившись и этимъ, онъ сѣлъ и -- утонулъ среди нихъ...
Вошелъ Иванъ Родіоновичъ.
-- Хлѣбъ есть,-- сказалъ онъ.-- Четвертки съ двѣ, этакъ, будетъ; а то и -- больше...
Я молча, раскрылъ книгу, рѣшивъ не давать.
-- Ты, ваше благородіе, не обижай, сдѣлай милость!-- заволновался мужикъ.-- Потому -- я засыпалъ въ гамазею. Вотъ дѣло какое. Четвертка моя тамъ. Другой, нерадѣй. скажемъ ни Боже мой, и не думалъ! А я... Нѣтъ, ты ужъ того: отпиши, сдѣлай милость!
-- Нельзя. Ты обойдешься до марта, а другимъ и завтра ѣсть нечего.
-- А я, то-то, тому и причина! У нихъ нѣтъ, а я -- свое отдавай!
-- Что жъ дѣлать. Твоя фамилія?-- спросилъ я.
Онъ, нeхотя, отвѣтилъ. Я нашелъ его въ спискѣ провѣрилъ число душъ и, сдѣлавъ нужныя отмѣтки, всталъ уходить.
-- Такъ, какъ же?-- остановилъ онъ меня.-- Стало-быть, теперь безъ хлѣба съ семьей и сиди? Такъ, что ли? Али -- съ рукой по міру?..
-- Зачѣмъ говоришь такъ? На мѣсяцъ-другой у тебя есть; а съ марта (я записалъ) ты получишь пособіе...
-- Дѣла!-- усмѣхнулся онъ ѣдко.-- Ты засыпалъ, скажемъ, и то вотъ -- нельзя; а другой и въ умѣ не держалъ -- тому, то-то, можно! Бери, дескать, ѣшь чужой хлѣбъ...-- желчно говорилъ онъ, нервно теребя мозолистой, грубой рукой концы заостренной, жидкой бородки.-- Пособіе! Его отдавать поди, надо... А тутъ -- свое, кровное...
Я ничего не отвѣтилъ и вышелъ.
Дверь за мной злобно захлопнулась...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
У третьей избы меня встрѣтилъ староста. Узнавъ, что "обходятъ" село, онъ поторопился явиться на мѣсто, къ исполненію своихъ обязанностей. Это былъ симпатичный мужикъ, среднихъ лѣтъ, но посѣдѣвшій уже. Серебристые волосы его вились въ кольца. Лицо было свѣжо и румяно, какъ у молодого парня. Въ общемъ онъ производилъ впечатлѣніе человѣка, хорошо сохранившагося, знакомаго съ достаткомъ, который, дѣйствительно, и былъ у него. Поверхъ полушубка, на груди, у него болталась мѣдная бляха -- знакъ власти. Снявъ шапку и низко поклонившись, староста пошелъ съ нами, не рѣшаясь покрыть головы...
-- Надѣнь, надѣнь! Какъ не стыдно?-- сказалъ я.
-- Никакъ нельзя: наше дѣло такое. Позвольте вамъ доложить: вы вотъ -- простые на это (по-человѣчеству судите); а иные-прочіе -- очень привержены къ этому: соблюдаютъ себя. Не послужи ты ему -- онъ и того; сердце возымѣетъ за это...
-- Бываетъ, бываетъ. На свѣтѣ ословъ много! Кто объ этомъ не знаетъ! А ты лучше вотъ что: помоги-ка намъ, братъ...
-- Это -- въ чемъ же-съ?
-- А вотъ. Видишь ли, рѣшено помогать только тѣмъ, кто совсѣмъ ужъ голякъ,-- кому и взяться не за что... Только. Иначе -- средствъ пособныхъ не хватитъ. Тѣмъ же, кто мало-мальски съ достаткомъ,-- земля ли своя, купленая, есть; такъ ли силу забрали; "душъ" ли въ аренду набрано много,-- такимъ вотъ помогать я не имѣю право. Такъ тотъ: встрѣтится тамъ такой и если я просмотрю, ты и скажи...
-- Слушаю-съ. Это вы безъ сумленія будьте. Я на эти дѣла не пойду, чтобы, скажемъ по-сердцамъ тамъ, аль по-дружбѣ свильнуть въ сторону. Я съ него глазъ не возьму! у меня на это характеры какъ есть -- такъ и скажу. Меня за это (по душамъ вамъ сказать) и старшина и нашъ земскій начальникъ не дюже долюбливаютъ... (Онъ помолчалъ).-- Такъ позвольте спросить: стало, и тѣмъ, у кого душевые надѣлы гостиницы,-- и тѣмъ давать не положено?
-- Смотря по тому, сколько снято. Если сообразно количеству душъ, то -- можно, конечно; ну, а если больше... Словомъ: если въ этомъ видна не нужда, а кулачество, тогда нельзя. Такимъ я не дамъ. Они уже взяли свое. Нуждаться могутъ сейчасъ и они (всѣмъ круто); но они, какъ ни какъ, а могутъ обернуться...
-- Такъ, такъ...
-- А у васъ -- что? Много такихъ?
-- Нѣтъ. Гдѣ тамъ! Изъ села дворовъ пять, много -- шесть, наберется.
По силѣ, вѣдь, это... А у насъ народъ слабодушный...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Обмѣниваясь короткими замѣчаніями со старостою (который мнѣ все больше и больше нравился), мы переходили изъ хаты въ хату, исправляя списокъ, въ которомъ встрѣчались пропуски, и дѣлая въ немъ нужныя помѣтки. Иныя семьи (рѣдкое исключеніе) приходилось и вовсе выбрасывать; а всю остальную массу -- подраздѣлять по мѣсяцамъ, сообразно количеству хлѣба, которымъ располагали они. Нѣкоторыхъ, напримѣръ, приходилось относить къ маю мѣсяцу. Но такихъ было очень немного. Большинство -- нуждалось неотложно, сейчасъ, сію минуту, и обходилось пока чѣмъ Богъ послалъ (ресурсъ вообще не устойчивый!), то -- занимая по мелочамъ, то -- отдавая, почти задаромъ, свои душевые надѣлы кулакамъ-міроѣдамъ...
Питались вообще крайне плохо. На моихъ глазахъ прошли, въ длинномъ рядѣ живыхъ иллюстрацій: вначалѣ -- завтракъ, а потомъ -- и обѣдъ. Одно и то же было вездѣ: хлѣбъ, квасъ, капустныя щи и картофель. Послѣдній былъ на исходѣ, такъ какъ, за недостаткомъ хлѣба, старались обходиться "печеной картошкой". Хорошій, чистый хлѣбъ встрѣчался рѣдко; все больше -- съ примѣсью (изъ экономіи). И обычной -- единственной даже -- примѣсью была лебеда,-- этотъ классическій пищевой суррогатъ русскаго крестьянина-земледѣльца. Испеченный изъ такой мѣшаной муки хлѣбъ имѣлъ непріятный, зеленовато-бурый оттѣнокъ. Страшно было рѣшиться ѣсть его. Я попробовалъ -- и не могъ проглотить: въ немъ было нѣчто тошнотворное...
-- Откуда вы берете ее?-- заинтересовался я, присѣвъ отдохнуть и покурить въ одной избѣ и разговорившись съ хозяиномъ -- высокимъ, худымъ крестьяниномъ, съ рѣдкой и черной, какъ смоль, бородой. Крестьянинъ, кстати, попался знакомый. Онъ занимался охотничьимъ промысломъ: ловилъ сѣтями перепеловъ, солилъ, продавалъ ихъ, и мнѣ не разъ приходилось встрѣчаться съ нимъ.
-- Лебеду-то? А--покупаемъ...
-- Покупаете?-- удивился я (въ то время я не зналъ еще о нашихъ доморощенныхъ Іосифахъ).-- Кто же ею торгуетъ?
-- Во--та!-- усмѣхнулся онъ:-- Кто! А--богачи... И господа, и такъ, по крестьянству есть, кто силу забралъ, тоже -- занимаются этимъ...
-- Но, откуда же у нихъ лебеда? Что они -- собирали ее, что ли?
-- А то -- какъ же! Собирали. Видятъ голодъ,-- они и того, припасли... Да! И дерутъ вотъ теперь съ нашего брата денежки... А нѣтъ -- такъ подъ работу осуждаютъ. Приходилось видать: такъ у иного, спопашнаго (братъ ты мой), лебядищи этой -- и числа, нѣтъ: амбары верхомъ завалены... Вотъ, вѣдь, какъ! А вы говорите: "у кого?" -- усмѣхнулся онъ.-- Эхъ, Валентинъ Миколаичъ! не мимо сказано: "было бъ болото -- а черти обыщутся". Такъ и это. Радъ-ни-радъ, а -- лѣзь въ петлю. То-то -- нужда-то наша! Не ножомъ, такъ поддоской зарѣжутъ...
-- Но, скажи, ты ужъ покупалъ?-- спросилъ я (мнѣ все не вѣрилось).
-- Какъ -- нѣтъ! Доводилось.
-- У кого же?
-- Да и у Рузина, у предводителя (сосѣдъ нашъ); и у того... Какъ, бишь, его? Мотается на языкѣ, провались онъ у -- Варцова. И такъ кое-гдѣ приходилось... Ну, только у Рузина -- все, быдто, зерно гдѣ пропрыскиваетъ (извѣстно: человѣкъ съ крестомъ!); а у того (у Варцова) чи-стая лебеда зерно къ зерну, какъ подобралъ... Пусто ему будь!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мало-по-малу, я сталъ замыкаться въ себя. Молчаливо переходя изъ хаты въ хату, я ужъ увѣреено, быстро и не отвлекаясь въ стороны, дѣлалъ нужное дѣло. Въ одной избѣ довольно просторной, но темной и душной, я запнулся надъ спискомъ, не зная -- дать, или нѣтъ? Передо мною была, семья, въ 15-ть душъ, и все -- дѣтвора больше. Только шесть человѣкъ и было взрослыхъ: отецъ, мать, два сына и ихъ жены. По осмотрѣ оказалось, что семья располагала небольшимъ количествомъ хлѣба, нѣсколькими мѣрами овса и проса. Въ общемъ по подсчетъ выходило такъ что она могла обойтись (при извѣстной экономіи), до выдачи пособія, то-есть, до января мѣсяца "не будь здѣсь такъ много афишекъ я отказалъ бы.
Сидя задумчиво надъ спискомъ я неувѣренно кусалъ губы. Въ избѣ было тихо. Прямо противъ меня стоялъ староста. Дальше хозяинъ избы. маленькій, худенькій мужичонко, въ рваномъ и закорузломъ полушубкѣ. За нимъ -- сыновья (тоже ребята невзрачные). Бабы ютились въ тѣсномъ закоулкѣ между дверью и печкой застывъ надъ своими пряхами. ма печкѣ цѣлымъ роемъ, осѣли дѣтишки. И только одинъ семилѣтній мальчикъ, съ красивымъ блѣднымъ личикомъ и голубымъ дѣтски-наивными глазенкамъ сидѣлъ на лавкѣ въ концѣ стола. И я, нѣтъ нѣтъ и взглядывалъ въ эти ласковые милые глаза ребенка, и -- подъ впечатлѣшемъ ихъ -- все больше и больше склонялся къ тому, чтобы "дать"...
Староста какъ-то нетерпѣливо завозился на мѣстѣ и -- видимо -- что-то хотѣлъ сказать мнѣ...
-- Ну, стаpоста, что? Ты какъ думаешь а?-- помогъ я ему.
-- Да что, ваше благоpодiе, видно ужъ этимъ-то дайте...
-- А что?
-- Да такъ... Народъ-то здѣсь не въ полномъ здравіи. Вотъ дѣло какое.
-- Какъ это: "не въ полномъ здравіи"?
-- Да болѣсть эта самая, знаете?-- запнулся онъ -- и сдѣлалъ быстрый и выразительный жестъ около носа, словно стараясь обратить мое вниманіе на эту часть лица...
Я скользнулъ глазами по лицамъ всѣхъ окружающихъ, которые продолжали угрюмо молчать и упорно смотрѣли внизъ,-- и понялъ, въ чемъ дѣло: это была семья сифилитиковъ. Слѣды ужасной болѣзни были положены на большинствѣ лицъ. У одной молодой женщины осѣлъ носъ, и обезобразилъ красивое когда-то лицо молодухи. Жутко было смотрѣть на нее...
Я быстро черкнулъ въ спискѣ "дать!" -- и торопливо вышелъ изъ хаты.
Послѣднимъ моимъ впечатлѣніемъ, которое я вынесъ оттуда, былъ -- взглядъ голубыхъ, дѣтскихъ глазъ милаго мальчика, который наивно и ласково смотрѣлъ на меня... Я вздрогнулъ, и -- отвернулся...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Староста!-- сказалъ я, пройдя немного впередъ.-- Слушай, будутъ попадаться такіе дворы -- ты предупреждай меня. Мы не станемъ ходить къ нимъ: такимъ, все равно, смотри-не-смотри, а давать надо...
-- Слушаю-съ.
-- А что -- у васъ много такихъ?
-- Да и есть-таки. Дворовъ, этакъ, мекаю, съ десятокъ, поди, наберется... Это -- которые обознанные, напримѣръ. А тайныхъ (другой ни за Боже ты мой не окажетъ себя,-- совѣстится),-- такихъ неизвѣстно -- сколько... А есть. Слушокъ кой на кого упадаетъ; а -- не заручусь. Сами знаете: дѣло темное.
-- Что жъ они -- лѣчатся?
-- А какъ же! Не всѣ, напримѣръ, а -- занимаются этимъ. Пользуются.
-- У доктора?
-- Нѣтъ. Мы не привержены къ этому. А такъ -- по знахарямъ, по "бабкамъ"...
-- Почему же не къ доктору?
-- Да развѣ жъ онъ вылѣчитъ!-- презрительно отозвался староста.
-- Конечно -- да.
-- Можетъ быть. Ускорять не стану. Но только -- не нашего брата.
-- Это почему жъ?
-- А такъ. Гдѣ ужъ тамъ! Главное -- не рука онъ намъ. Онъ съ нашимъ братомъ и заниматься-то вниманья не возьметъ! Вѣдь, это -- какъ?-- по достатку все. А у насъ -- сами вы изволите видѣть -- что взять? Голь!..
И не то, что съ этою скажемъ болѣстью (непонятлива, пусто ей будь: укоренится -- и не изымешь никакъ); а и такъ -- прихворнешь чѣмъ,-- и то, почитай, ходить перестали... Скажу вамъ: придешь къ нему, къ доктору, на пріемъ, въ больницу,-- онъ только примѣръ кажетъ, что лѣчить. Глянетъ, черкнетъ на бумажку -- ступай! И концы въ воду. Ну, и дадутъ фершала, по билетику, такъ -- абы-что! Только бъ съ рукъ сбыть. Ну, да, вѣдь и то сказать: сунь емy, феpшалy-то, въ руку -- онъ и попользуетъ. А тоже -- за-рѣдкость. Наши бабки -- и не учены вотъ,-- а много тямче на эти дѣла. Какъ-ни-какъ, а -- ужъ попользуетъ...
-- А нѣтъ -- и на тотъ свѣтъ спровадитъ!-- отозвался Иванъ Родіоновичъ (и -- какъ мнѣ показалось -- неискренно).
-- Ужъ это, милый,-- кому что положено...-- оппонировалъ староста.-- Кому умереть -- того не поднять. Хорошая бабка, сказываютъ, такого и трогать не станетъ. Потому -- грѣхъ. Глянетъ на такого, и если есть на немъ такое "рукоположеніе" (имъ дано это видѣть),-- такъ прямо и скажетъ: "Ступай, дескать, домой. Готовься. Надъ тобой у меня власти нѣтъ" -- Такъ-то, другъ. Конечно, и бабки бываютъ не на одну стать. Иная норовить -- какъ бы тебя ободрать. А бываютъ и всякія.
Разговоръ оборвался. Мы подошли къ слѣдующей хатѣ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На этотъ разъ -- колоритъ обстановки рѣзко измѣнился,-- и я очутился въ просторной, двухсрубной избѣ, съ претензіей на "обстановку". Полы были мощеные; печь -- "галандка"; былъ и самоваръ, и убогій стеклянный шкафъ съ посудой; по стѣнамъ красовались лубочныя картины, портреты царей; на окнахъ висѣли грязныя ситцевыя шторы...
Женщины были въ ситцевыхъ платьяхъ. Хозяинъ -- въ пиджакѣ и "при часахъ"...
Я сказалъ -- кто я, и присѣлъ къ столу.
-- Очень пріятно-съ...-- засуетился хозяинъ.-- Господинъ попечитель! Такъ-съ. Очень пріятно. Не прикажите ли самоварчикъ? А то, поди, измаялись, ходивши по нашимъ мужланамъ...
-- Скажите,-- оглянулся кругомъ я:-- вы, вѣроятно, не имѣете нужды въ пособіи?
-- Какъ: нѣтъ!-- закипятился вдругъ онъ -- и желтое, заостренное лицо $то хищной птицы судорожно дернулось.-- Помилуйте! Нужда и у насъ, какъ и у всѣхъ. Вы не извольте смотрѣть, что мы живемъ аккуратно, не какъ другіе -- прочіе... Конечно, насъ къ нимъ не смѣнить; а все же -- крестьяне, какъ говорится, и мы. Состоимъ въ обществѣ, наравнѣ, можно сказать, со всякимъ послѣднимъ лапотникомъ... И въ магазинъ (по ихнему, по мужицкому -- въ "гамазею",-- брезгливо передразнилъ онъ) тоже засыпали; и все прочее... Нѣтъ, ужъ вы сдѣлайте милость: не обидьте. У насъ тамъ четверки съ три этакъ будетъ-съ...
-- У васъ хлѣбъ сейчасъ есть?
-- Это -- само-собой. Это -- сюда не относится.
-- Вы ужъ позвольте мнѣ объ этомъ судить, что относится, и что не относится. Земля у васъ есть своя, купленная?
-- Какъ же-съ, десятинъ восемь "дворянской"...
-- И снятые душевы надѣлы тоже, поди, есть?
-- Это, собственно, къ чему же?
-- А къ томy,-- сказалъ я, вставая:-- что я вамъ дать и этого не могу.
-- То-есть, какъ же это-съ? Позвольте-съ! Мой же собственный, и можно сказать, кровный хлѣбъ -- и не дать!
-- Вашъ собственный хлѣбъ -- у васъ въ амбарѣ. А въ магазинѣ -- общественный. Въ этомъ вся и разница.
-- Нѣтъ, позвольте-съ!-- поблѣднѣлъ онъ.-- Это никакъ невозможно! Я на это никакъ не согласенъ-съ! Я... я -- жаловаться стану! Да-съ. Это безбожно-съ: заставлять меня своимъ хлѣбомъ кормить всякаго нерадѣя -- пьяницу... Онъ -- въ глотку себѣ заливалъ; а я его -- корми! Нѣтъ-съ! Я этого такъ не оставлю! Есть же законы, наконецъ! Я лично къ губернатору могу обратиться... Я человѣкъ грамотный, и рукавовъ не жую...
-- Пожалуйста,-- сказалъ я, невольно улыбаясь на гнѣвъ негодующаго грамотея, и -- вышелъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И опять замелькали, одна за другой, избы... избы... До такой степени похожія одна на другую, что трудно было что-нибудь запомнить и вырвать изъ этой общей массы лицъ, сценъ и обстановокъ,-- одно и то же, одно и тоже упорно повторялось въ утомительной своей однообразности... Грязь, духота, вонь, понурыя фигуры оборванныхъ и закорузлыхъ людей... Грязь обстановки доходила до того, что трудно бывало иной разъ рѣшиться положить книгу списковъ на залитый щами столъ, въ расщелинахъ котораго залегла густая, бурая масса... Двери и стѣны (рѣдко штукатуренныя) были покрыты толстымъ слоемъ наросшей студенистой массой осѣвшей сырости... Подъ ногами чекала грязная жижа... И это было вездѣ! И только изрѣдка, изъ общей массы однотонныхъ впечатлѣній, неожиданно, какъ исключеніе, выплывало: то -- молодое, красивое женское лицо, при видѣ котораго болью сжималось сердце;, то -- милая группа дѣтскихъ головокъ... Помню я (это было ужасно!): голый черепъ больной горячкою женщины, которая лежитъ насоломѣ, прямо со входа -- и холодъ отворенной двери жадно охватываетъ ее сизымъ туманомъ... Она лежитъ головой къ двери и, запрокидывая голову, смотритъ -- кто это?... И я вижу въ ракурсѣ это худое, мертвенно-блѣдное лицо и этотъ, лишенный волосъ, черепъ, и содрогаюсь, и не сразу умѣю понять, что это -- больная баба...
-- Зачѣмъ же вы ее здѣсь положили?-- недоумѣваю я.
-- И куда жъ ее? Некуда. Теперь-то еще ничего: обімогаться стала. А то -- связала насъ по рукамъ и ногамъ,-- хоть изъ хаты бѣги!
И опять -- избы... избы... Иногда -- до такой степени похожія на только-что бывшія, что хочется думать -- ужъ не ошиблись ли мы? не идемъ ли назадъ мы? Но, нѣтъ! Мы не ошиблись,-- мы только, не переставая, смотримъ въ одно и то же лицо нищеты, которая идетъ вмѣстѣ съ нами и не отстаетъ отъ насъ...
Утомленные нервы жадно ищутъ иныхъ впечатлѣній, и придираются ко всякой подробности... Вотъ -- пластическій этюдъ: молодая и статная баба шьетъ, сидя на печкѣ, высоко поднимая колѣно къ лицу (въ хатѣ темно) и открываетъ икристую, полную ногу, и -- вздрагиваетъ при нашемъ приходѣ, и быстро мѣняетъ позу... А вотъ -- и комическая группа: опоясанный бичевой поросенокъ, ежась къ печкѣ, неподвижно стоитъ, привязанный къ нарамъ; а на немъ -- сидитъ кошка и тихо мурлычетъ (тепло ей!). Поросенокъ утомляется подъ этимъ непрошеннымъ всадникомъ -- и осѣдаетъ задомъ... Кошка начинаетъ ползти и негодуетъ -- ворчитъ и когтитъ лапы... Бѣдняга уступаетъ насилію -- и снова становится прямо...
-- Брысь ты, проклятая!-- возмущается баба.-- Вотъ иродъ-то! Какъ дѣется ей...
Кошка уносится на печь...
И опять: избы -- избы -- избы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Смеркалось.
Я утомился -- и присѣлъ отдохнуть. Избенка, кстати, попалась чистая, свѣтлая, съ однимъ окномъ на западъ, который горѣлъ сейчасъ пожаромъ зари и заливалъ ее золотомъ. Я закурилъ и разговорился съ хозяйкой. Это была совсѣмъ еще молодая на видъ, женственная и плутоватая бабенка, только что вышедшая замужъ. Крикливая рознь лѣтъ поженившихся и обратила мое вниманіе, при провѣркѣ списка.
-- Павелъ -- 18-ти лѣтъ,-- читалъ я.
-- Да,-- тихо отозвалась бабенка (мужа ея не было дома).
-- Дарья -- жена его -- 35-ти лѣтъ.
-- Такъ...
-- Это -- ты?
-- Я, я...
-- Однако!
Она застыдилась и потупилась...
-- Какъ же это такъ?-- усмѣхнулся я, любуясь ею.-- Тебѣ -- З5, а ему -- 18-ть?
-- Такъ что жъ!-- защищалась она.-- Вѣдь, онъ принялся...-- пояснила она, кокетливо прикрываясь концомъ передника. Онъ былъ черный и грязный; но -- что въ томъ! онъ оттѣнилъ бѣлизну молодого лица, которое казалось бѣлѣй и моложе...
-- Какъ это "принялся"?-- не понялъ я.
-- Да ко мнѣ, вишь, во дворъ. Какъ хозяинъ-то померъ мой завдовѣла я... Что дѣлать? Одна, безъ мужика! Бабьи дѣла коротки. "тутъ еще -- двѣ дѣвки на рукахъ... Хозяйство опять. одна нешь управишь? Гдѣ ужъ! Ну, и -- сыграла свадьбу... А онъ -- сирота, вишь (мужикъ-то мой). И пошелъ на меня, во дворъ: по-нашему это -- принялся выходитъ...
-- Такъ, такъ. Но, почему же ты постарше не выбрала -- а?
-- Да гдѣ жъ его взять-то? Нешто это (какъ?) на положенное, что ли? Какой ужъ попался! Гдѣ жъ мнѣ, вдовѣ выбирать!-- оправдывалась онъ, игриво зыблясь вся и закрывая лицо, молодая, красивая...
И весело было смотрѣть на эту обаятельную, статную женщину, сохранившую въ себѣ потребность любви и ласки, среди этой суровой обстановки, подъ гнетомъ которой текла ея молодая жизнь... Она, словно, не хотѣла сдаваться, протестуя своей красотой, своей жизнеспособностью, свѣжестью, задоромъ румяныхъ улыбокъ противъ внѣшнихъ невзгодъ... Некрасовъ писалъ о такомъ рѣдкомъ явленіи -- о тѣхъ обаятельныхъ женщинахъ русской деревни, которыхъ "развѣ слѣпой не замѣтитъ",-- которыя идутъ
...той-же дорогой,
Какой и народъ весь идетъ;
Но грязь обстановки убогой
Къ нимъ словно не липнетъ...
Одну изъ нихъ я и видѣлъ сейчасъ. И мнѣ не хотѣлось итти изъ этой избенки-раковины, въ которой таилась эта жемчужина русской деревни -- грязной, убогой, несчастной и голодной деревни...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На западѣ слабо алѣла радужная полоска зари. Звѣзды дрожали ужъ въ небѣ, А мы все еще продолжали стучать въ двери вихрастыхъ избушекъ. Оставалось пройти дворовъ 10--15...
-- Теперь уже скоро!-- сказалъ я.
-- Да-съ. Да и время: къ ночи ужъ дѣло!-- оторвался Иванъ Родіоновичъ.
-- А что -- утомились?
-- Пора тамъ!
-- А ты, староста?
-- Измаялся,-- согласился и онъ.-- Отъ ногъ чисто отсталъ! Да и то сказать: кое время ужъ ходимъ! Съ утра...
-- А теперь ужъ не долго!
-- Што тамъ! Больше ходили. Главное дѣло... (замялся онъ),-- курнуть дюже манится!
-- Такъ -- чего жъ ты?
-- Да все -- васъ обезпокоить опасался! У насъ, вѣдь, знаете... Табакъ-то нашъ больно удушливый! Наше дѣло, скажемъ, привычное; а тоже: какъ начадимъ иной разъ въ избѣ -- и нехорошо! Одно слово -- махорка... А другой намъ (скажи, такъ-то!) не по характеру. Давеча вы изволили дать мнѣ папиросочку... Хороша! А не къ чему: пыхъ-пыхъ -- а могуты у ней нѣтъ!
-- Не забираетъ?-- усмѣхнулся Иванъ Родіоновичъ.
-- Нѣтъ! Какъ по губамъ саломъ... Поближе сказать: "не въ коня кормъ"...-- и онъ пріотсталъ и завозился съ трубкой...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Часамъ къ шести мы закончили.
-- Ну, слава тѣ Господи!-- снялъ шапку и перекрестился староста.-- Пошабашили. Теперь, стало-быть (какъ?), на-дняхъ и раздача?
-- Завтра я пришлю своего человѣка съ выпиской (кому и сколько),-- онъ и раздастъ. Ты, староста, будешь при выдачѣ. Онъ прямо къ тебѣ и заѣдетъ.
-- Такъ, такъ. А то -- чисто за душу тянутъ! Иные (сами изволите видѣть) добились -- разу кусить нечего... Такъ, какъ же, ваше благородіе, за лошадьми-то (какъ?) послать надо?
-- Да, пожалуйста. Итти далеко. Я утомился...
-- Къ тому-то и я... А вы бы, пока-что, въ избѣ бъ посидѣли, (гдѣ почище). Прикажете -- и самоварчикъ поставимъ. У насъ это есть..
-- Нѣтъ, спасибо. А посидѣть -- это вотъ не мѣшало бы... Куда бы намъ?-- оглянулся кругомъ я.
Длинные ряды хатъ подслѣповато смотрѣли огоньками заросшихъ снѣгомъ оконъ...
-- А вонъ,-- указалъ староста на избу, которая выдѣлялась среди остальныхъ (мы обошли ее):-- къ Лаврику. У него и горенка есть. Чисто.
Мужикъ засильный.
Мы повернули назадъ -- вдоль по селу -- къ Лаврику. Изба "засильнаго мужика" была большая, двухъ-срубная. Одна половина ея свѣтилась огнями; другая (тамъ и была горенка -- какъ пояснилъ староста) -- окутана мракомъ. Староста шмыгнулъ впередъ. Мы подождали. Въ избѣ засуетились. И скоро въ горенкѣ сверкнулъ огонекъ...
-- Пожалуйте!-- крикнулъ намъ староста.
На порогѣ насъ встрѣтилъ самъ хозяинъ. Это и былъ Лаврикъ. Въ окладистой бородѣ и курчавыхъ волосахъ старика скупо пробивали сѣдины. Кряжистый и немного рыхлый, онъ выглядѣлъ человѣкомъ, давно уже покончившимъ съ работой. Мы разговорились. Такъ оно и оказалось. Его замѣстили три взрослыхъ сына, давшихъ ему полную возможность наслаждаться спокойной и сытой старостью. А это значило: лѣтомъ -- старикъ беззаботно дремалъ на завалинкѣ, а зимой -- почти не слѣзалъ съ лежанки. Онъ былъ еще въ "смыслахъ" и не выходилъ пока изъ курса хозяйственныхъ заботъ, считался "большакомъ", то-есть -- руководилъ, присматривалъ и давалъ совѣты. Словомъ, онъ не былъ еще сданъ въ архивъ, съ правомъ вмѣшательства въ обособленный крохотный мірокъ пузатыхъ шкодливыхъ внучатъ. Это было пока еще впереди...
-- Измаялся, батюшка?-- ласково спросилъ онъ.
-- Измаялся, старикъ.
-- Што тамъ! Цѣлый день на ногахъ, не ѣвши, не пивши... Это и привычному человѣку -- и то покажется! Посиди, посиди, у меня чисто. Погостилъ бы тебя, да ты вотъ (сказывалъ староста) не хочешь...
-- Спасибо, старикъ, спасибо. Намъ ѣхать домой надо. Я радъ мѣсту, усталъ больно. А у тебя,-- осмотрѣлся я:-- хорошо! И воздухъ хорошій, и чисто...
-- Ничаво; слава тѣ, Господѣ Не стану гнѣвить Бога -- живемъ... Годокъ-то вотъ нонѣ -- не помянись онъ -- задался. Расшаталъ насъ маленько. А то-бъ ничаво... (Онъ помолчалъ).-- А что я скажу... Не въ обиду ты примешь?
-- Что такое? Скажи.
-- Да что...-- нерѣшительно началъ старикъ.-- Обидѣлъ маленько ты насъ! Право-ну... Вотъ что. Прошелъ, то-есть, мимо. Поскупился на милость: задѣлилъ хлѣбушкомъ. А мы хоть и того -- обходимы теперь (грѣшить не стану); ну, а до новины все жъ не дотянемъ. А дай ты намъ изъ "гамазеи" (нашихъ тамъ четверточки съ три есть),-- мы, мотри, и обошлись бы... Право-ну! Обидѣлъ...-- еще разъ повторилъ онъ.
-- Что жъ дѣлать, старикъ! Самъ знаешь: плохо тебѣ, а другимъ -- и вовсе...
-- Што тамъ! Какъ: не плохо! Дѣло въ глазахъ. Тѣсно народушку, тѣсно! А все же: жаль своего...-- простодушно закончилъ онъ -- и довѣрчиво посмотрѣлъ на меня (самъ, дескать, видишь: по-душѣ говорю я).-- Жалко! Засыпали вѣдь... Хоть и на себя, соколикъ, кинь. Другой-то, скажемъ, изъ излишка -- и то своимъ не поступится. Потому: самъ-то себѣ -- все ближе! А у насъ-то (чай, видишь!) какой тамъ излишекъ! Такъ -- только-что дышимъ...
Я слушалъ, молчалъ и, минуя лицо старика, который сидѣлъ напротивъ меня, приткнувшись рукою о столъ, упорно смотрѣлъ на длинную тѣнь отъ его головы, уродливо легшую по неровной стѣнѣ сруба. Тѣнь эта зыбилась, перебѣгала и словно пряталась за спиной старика отъ тусклаго свѣта крохотной лампочки...
Прошла минута, другая...
Старикъ вопросительно взглянулъ на меня -- и завозился на мѣстѣ (заметалась и тѣнь за нимъ), и -- по-своему, видимо, объяснивъ мое молчаніе -- искательно началъ:
-- Такъ, какъ же, сударикъ? Пожалѣй, видно,-- и? Твоя воля: захочешь -- и дашь...
-- О, нѣтъ, старикъ, не могу я! Пойми: такихъ, какъ ты, не одинъ и не два. Я около сорока дворовъ вычеркнулъ! И не такихъ, какъ ты, а и гораздо бѣднѣй. Есть хлѣба на мѣсяцъ -- я и отказывалъ. И дай я тебѣ -- надо давать и другимъ, всѣмъ... А тогда -- зачѣмъ и ходить было? Раздалъ тѣмъ, кто засыпалъ -- и только. А кто не засыпалъ, тѣмъ -- что? Съ голоду мри? такъ, что ли?...
Старикъ ничего не отвѣтилъ и только потупился.
Потупилась такъ же и тѣнь его...
А другая, невидимая тѣнь (тѣнь моихъ словъ, которая ютилась гдѣ-то во мнѣ),-- она зашевелилась во мнѣ и захихикала...
...А у тебя (шепнула она) хватитъ надолго? На мѣсяцъ? на два? на три?. Или твои коммунистическіе принципы дальше этой избы не идутъ?.... Ну-ну, поболтай на тему о "гамазеи"... Не робѣй: наивный слушатель твой въ неловкое положеніе тебя не поставитъ. Онъ не пойметъ, что, избѣгая "жестокихъ" послѣдствій, ты (не выходя изъ стѣнъ этихъ хатъ, конечно), можешь сейчасъ, подъ-шумокъ, развивать и "благоразумныя" мысли о томъ, что -- хлѣбъ принадлежитъ не собственнику, не тому, кто засыпалъ его, а тому, кто нуждается въ немъ... О, не безпокойся! Это "благоразуміе подъ-шумокъ" дверей твоихъ амбаровъ ни предъ кѣмъ не отворитъ (тамъ властелинъ тотъ -- кто засыпалъ). А здѣсь -- во имя "благоразумія" -- ты сумѣешь быть даже и "недобрымъ"... Да! ты оттолкнешь руки всѣхъ неимущихъ, обыскавъ ихъ карманы и уличивъ ихъ въ томъ, что у нихъ еще хватитъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Что жъ это лошади не ѣдутъ?-- нетерпѣливо спросилъ я, порываясь уѣхать отсюда,-- отъ этого, понуро сидящаго старика и его пугливой, уродливой тѣни...
Мнѣ не успѣли отвѣтить, какъ у оконъ избы завизжали полозья саней и послышался голосъ Сергѣя...