CXLVIII.
Итакъ, завтра -- въ походъ. А нынче (благо -- время свободное) побѣсѣдуемъ съ Сагинымъ. И пора! Отъ него -- вотъ уже, третье письмо лежитъ у меня безъ отвѣта... Все -- некогда.
Кстати. Вскорѣ, послѣ того, какъ уѣхала Зина, я получилъ отъ Аркадія письмо, въ которомъ онъ извѣщалъ, что нынѣшнимъ лѣтомъ онъ пріѣхать не можетъ, ссылаясь на то, что онъ рѣшилъ-де проѣхать въ Крымъ, на Кавказъ (возможно -- и дальше...). Но -- помню -- я тогда же подумалъ, что онъ и не можетъ пріѣхать: здѣсь была Плющикъ... И очень возможно, что Сагинъ рѣшилъ, что онъ здѣсь пока будетъ лишнимъ... А между тѣмъ, я съ Еленой Владимировной, съ тѣхъ поръ, какъ она была здѣсь, ни разу еще и не видѣлся. Къ намъ она уже не пріѣхала больше, ссылаясь на то, что она занята. А потомъ -- ее куда-то вызвали (къ какой-то больной теткѣ),-- и она взяла временный отпускъ. Но мнѣ почему-то казалось, что и она тоже рѣшила, что она здѣсь -- лишняя... Я даже не знаю дошло ли до нея, знаетъ ли она о томъ, что Зина уѣхала. Не думаю. Сагинъ зналъ. Мы переписывались съ нимъ, и я давно уже его увѣдомилъ о томъ -- чѣмъ и какъ разрѣшилось у насъ "небо, полное грозою"... Въ подробности этого событія ни онъ, ни я не входили; но о самомъ фактѣ отъѣзда онъ зналъ...
Да! Тутъ же, вскорѣ, я получилъ отъ него и картину -- "Саша-прачка",-- которая виситъ у меня сейчасъ въ кабинетѣ, и я до сихъ поръ все еще не могу насмотрѣться на нее... Она великолѣпна! Сагинъ исполнилъ свое обѣщаніе -- и, дѣйствительно, "превзошелъ себя"...
Вотъ и все, что случилось, послѣ отъѣзда Зины.
Съ Костычовымъ я тоже -- почти не встрѣчался. Разъ только,-- когда я слегъ въ постель, послѣ прогулки подъ дождемъ и размышленій на тему о "снятомъ кольцѣ Фауста"... И все же, несмотря на все философское равнодушіе больныхъ (этимъ господамъ -- все нипочемъ!)---меня онъ стѣснялъ: мнѣ больно было видѣть его... И я обратился къ другому врачу. И послѣ,-- когда онъ являлся по требованію Саши, которая вѣчно возилась съ своими больными,-- я всегда находилъ предлоги не бывать дома, и избѣгалъ его...
Для полноты картины, могу отмѣтить развѣ еще вотъ то обстоятельство, что, послѣ "снятаго кольца", у меня почему-то стала поламывать грудь. То -- и ничего; а то -- заладитъ на цѣлую недѣлю -- ломитъ и ломитъ... Я сталъ "интересно блѣднымъ". Случилось мнѣ какъ-то быть въ городѣ, и я отъ нечего дѣлать, изъ любопытства, зашелъ къ знакомому доктору. Это былъ милый старецъ, изъ нѣмецкихъ евреевъ,
-- Что это, докторъ, у меня грудь все поламываетъ?-- спрашиваю я.
-- А вотъ -- посмотримъ...
Онъ внимательно выслушалъ, выстукалъ грудь, и -- сложивъ стетоскопъ -- уныло задумался...
-- Ну, что, докторъ,-- серьезно?
-- Да серьезно... Вамъ сколько -- лѣтъ тридцать?
-- Да -- около: двадцать семь...
-- Р"но немножко. Пожили черезъ край; поработали сердцемъ... Оттого.
-- Но, что это?
-- Склерозъ.
-- Ну, а грудь почему ломитъ? Что это -- жаба грудная?
-- Да; ангина...-- и онъ потянулся къ чернильницѣ.-- Вотъ... отрывисто бурчалъ онъ, набрасывая вязаннымъ почеркомъ формулу рецепта.-- Таблетки... препаратъ іода. Будете принимать... (Онъ на минуту запнулся).-- Да! по три таблетки въ день. Не сразу, а -- начиная съ одной. А потомъ -- навернитесь...
Я расплатился и вышелъ.
Проходя до докторской пріемной, я оглянулся случайно въ трюмо... и задержался...
...Плечи широки; грудь высока...-- усмѣхнулся я.-- Надолго хватитъ!-- и, оглянувшись на дверь докторскаго кабинета, я скаталъ рецептъ въ шарикъ и -- бросилъ въ окно...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вотъ, и -- все.
А теперь -- побесѣдуемъ съ Сагинымъ.
(Письмо къ Сагину.)
Аркадій, "повинной головы и мечъ не сѣчетъ". Такъ и ты: не вздумай злобиться, что я упорно молчалъ. Не о чемъ было писать, да и не въ моготу было... Въ послѣднее время я опять вошелъ въ тѣневую полосу жизни -- и замкнулся въ себя. Раненый звѣрь всегда ютится въ своей берлогѣ, пока не отлежится и не отдышится тамъ. Я не отлежался еще, а меня уже выманули... Сейчасъ, я, въ доспѣхахъ рыцаря изъ Ламанча, выступаю на борьбу съ вѣтряными мельницами... Да,-- я, мало того, что зачисленъ въ члены "Продовольственнаго Комитета", но и въ члены "ревизіонной комиссіи" тоже, съ грандіозною цѣлью -- поймать и изобличить въ воровствѣ земскаго начальника (!). Результатомъ чего будетъ то развѣ, что^вмѣсто одного вора, сядетъ другой воръ или еще хуже -- попадется, какъ назло, порядочный человѣкъ -- и, такимъ образомъ, подъ гнилой институтъ будетъ подставлена свѣжая подпорка. То-есть -- одно глупѣе другого! Это ли не ударъ въ грудь вѣтряной мельницы! Меня, знаешь, всегда поражало -- зачѣмъ это люди сознательно дѣлаютъ глупости? Сознаютъ, понимаютъ -- и все-таки дѣлаютъ. Относительно моего "попечительства" я не говорю. Здѣсь есть прямой смыслъ. Не пойди я -- пойдутъ старшина съ волостнымъ писаремъ (тотъ же земскій) и будутъ злодѣйствовать. Но, относительно земскаго начальника,-- воля твоя,-- могу только руками развесть... И зачѣмъ подвернулась мнѣ подъ ноги эта мразь -- ты вѣси, Господи! Ну, чортъ съ нимъ..
Пойдемъ дальше. Жутко мнѣ было, Аркадій, очутиться въ родной средѣ брата-помѣщика. Помимо предводителя Рузина,-- сребровласаго и породистаго старца, съ которымъ мы, при первомъ же нашемъ знакомствѣ, сочлись и оказались даже немножко сродни,-- и предсѣдателя Бѣльскаго, который ("чудный случай!") изъ опернаго пѣвца -- ты это знаешь -- превратился въ земскаго дѣятеля;-- кромѣ этихъ двухъ, хоть шаромъ покати... Все больше -- люди звѣринаго образа. Правда, я не всѣхъ еще видѣлъ; но все-таки -- достаточное количество экземпляровъ, чтобы имѣть о нихъ представленіе...
Нотаріусъ Леоновъ, такъ тотъ прямо такъ и говоритъ всѣми словами, что онъ "безъ перчатокъ" не рискнулъ бы коснуться біографіи русскаго помѣщика, остроумно каламбуря о томъ, что эту тему онъ уступаетъ поэтамъ, которые-де, по завѣту Пушкина, будутъ имѣть претензію повѣдать намъ "преданья русскаго семейства". И онъ правъ, каламбуря по адресу поэтовъ. Величайшій изъ нихъ -- графъ Толстой -- исполнилъ этотъ "завѣтъ" Пушкина, создавъ свой геніальный трудъ -- "Войну и Миръ",-- въ которомъ онъ умудрился замолчать цѣлое крѣпостное право! Правда, тамъ есть Дубрецкіе и Курагины; но бѣда въ томъ, что "великій писатель Земли Русской" писалъ эти фигуры безъ фона, а фономъ этимъ былъ весь Народъ Русскій, котораго такъ обобрали и повысосали всѣ эти князья Дубрецкіе и Курагины, что онъ и посейчасъ еще вотъ гложетъ дубовую кору! Мнѣ вотъ, завтра надо итти въ курныя избы къ нему,-- и я долженъ былъ запастись спеціальнымъ костюмомъ, чтобы рѣшиться постучать къ нему въ дверь...
Зачѣмъ я иду? Жутко, Аркадій...
Помню, давно,-- когда я еще былъ малышомъ-гимназистомъ,-- меня потрясла страшная фигура старухи-нищей. Ее звали Алентихой. Она таскалась по городу уже полупомѣшанная, страшная, оборванная... Я никогда не видалъ ничего подобнаго! Это была огромнаго роста, согбенная фигура, съ косматой, сѣдой головой, окутанной грязными тряпками. Когда-то плисовая ея кофта-рубище давно уже выносилась и покрылась пестрой мозаикой разноцвѣтныхъ заплатъ, тоже уже полинявшихъ и прорванныхъ, и въ дыры ихъ выглядывали нависшіе лохмотья ваты. Юбка ея была оборвана съ одной стороны до колѣнъ, а съ другой -- волочилась тряпицей по самой землѣ. На ногахъ ея (зиму и лѣто) шлепали, сбитые до послѣдней возможности, валенцы, съ задранными носками вверхъ. Лицо старухи-вѣдьмы было сине-багрово, съ обвѣтреной и облупленной кожей. Изъ-подъ проваленной верхней губы выглядывалъ желтый клыкъ. Глаза были превращены въ гнойныя дыры. Она ходила согнувшись, бурча что-то подъ носъ, или напѣвая сиплымъ голосомъ циничныя пѣсни. Если она встрѣчалась съ кѣмъ, она останавливалась, грозила клюкой (она уже ничего не просила), ругалась страшною руганью, а иногда -- съ дикимъ воплемъ задирала вверхъ свой шумящій отъ грязи подолъ и цинично казала свое страшное тѣло... Грязна она была до паѳоса. Я видѣлъ разъ, какъ она около срубовъ-колодцевъ, изъ которыхъ водовозы брали воду, окруженная ими, валялась въ грязи, вызывая этимъ восторгъ своихъ зрителей. Водовозы поливали ее изъ черпаковъ. Она вскидывала вверхъ руки, вопила въ какомъ-то экстазѣ и снова падала въ жидкую грязь, подъ свистъ и крики толпы... Это было нѣчто ужасное!
И вотъ, когда я встрѣчался съ нею на улицѣ или наблюдалъ ее изъ окна, я всегда боялся, какъ ужаса, и... знаешь -- чего? Я боялся встрѣтиться съ нею глазами... О, если бъ я былъ художникъ, я нарисовалъ бы ее! Я далъ бы ее во весь ея ростъ, во всей потрясающей правдѣ ея страшнаго лица и страшнаго рубища, и написалъ бы внизу, на рамѣ этой страшной картины: "Се -- человѣкъ!"
Какая страшная біографія таится за спиной этой фигуры!
"Блажены нищіе, ибо они наслѣдуютъ. Царство Небесное"...
Знаешь, Аркадій,-- эту фразу украли у нищихъ! Я это недавно прочелъ у Штрауса. Они (кто эти "они"?) подмѣнили ее, вставивъ въ нее ненужное слово. Они сдѣлали подлогъ,-- они сказали: "нищіе духомъ"... Просто нищимъ, которымъ и заповѣдано Царство Небесное, они самовластно закрыли эти Богомъ отверстыя двери... Да! они (кто эти "они"?) отняли у нищихъ и небо, и землю.
И вотъ -- завтра къ этимъ вдвойнѣ обобраннымъ я буду стучать въ дверь... И я боюсь опять того же самаго, чего боялся когда-то ребенкомъ,-- боюсь встрѣтиться съ ними глазами... Я всегда о нихъ думалъ, наблюдалъ ихъ, читалъ о нихъ; сталкиваясь съ ними, говорилъ и шутилъ съ ними; но никогда не встрѣчался съ ними глазами...
И вотъ -- завтра...
Жутко Аркадій!
Абашевъ.