ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Не помню я -- сколько прошло такъ...
Сзади меня послышался шорохъ шаговъ, шелестъ платья...
Я зналъ: это -- Зина. Она вошла на террасу и стала рядомъ со мной, опершись о перила.
-- Я -- къ вамъ,-- тихо сказала она.-- Вы завтра ѣдете; и мнѣ надо поговорить съ вами. Пойдемте ко мнѣ -- въ мезанинъ. Вы, вѣдь, надѣюсь,-- вопросительно взглянула она,-- все еще интересуетесь личностью Абашева -- да?
-- О, безъ сомнѣнья!
-- Такъ вотъ: я -- о немъ. Идемте...
И Зина, торопясь и волнуясь, прошла одну и другую комнату, быстро взбѣжала no узенькой лѣсенкѣ, гибко юркнула за дверь, и когда я вошелъ, вслѣдъ за ней,-- она уже сидѣла въ большомъ, мягкомъ креслѣ, напротивъ окна, которое было открыто и выходило на западъ. Свѣтъ погасавшей зари вливался въ окно и эффектно бросалъ свои мягкіе, розовато-палевые блики въ эту свѣтлую, уютную комнату, пропитанную, ароматомъ женщины,-- на бархатный, темный коверъ; голубыя обои; кружевныя, бѣлыя шторы; скользкія кафли камина; въ открытыя дверцы рѣзного, чернаго шкафа набитаго сплошь книгами, и на саму обитательницу комнаты -- эту гибкую, стройную дѣвушку въ бѣломъ, бархатистые, черные глаза которой смотрѣли сейчасъ исподлобья и почти отчужденно...
-- Слушайте, Зина,-- сказалъ я: -- я -- здѣсь. Но -- зачѣмъ же смотрѣть такъ? Вы (помните?) назвали меня вашимъ другомъ, и я вамъ повѣрилъ, что это -- не фраза...
-- И вѣрьте: не фраза это. Но, вѣдь, и другу иной разъ не такъ-то легко говорить обо всемъ. Я вотъ -- хочу говорить вамъ о немъ... "мнѣ. до сихъ поръ все казалось что это легко; но вошли вы -- настала минута, начать -- и я поняла, что говорить о немъ и не коснуться себя, своихъ отношеній съ нимъ -- нельзя. То-есть,-- я не сумѣю такъ сдѣлать. И мнѣ -- больно. Видите, я откровенна...
...Дѣло въ томъ, что мнѣ близко, подробно извѣстна та драма, которая ломала жизнь этого человѣка, и которая привела его къ рѣшенію -- убить себя. Онъ велъ записки. И онѣ сейчасъ у меня. Я правда, могла бы ограничиться и просто одной передачей ихъ вамъ (я такъ и думала сдѣлать); но мнѣ почему-то хочется думать, что это -- не все, что я могу и должна сдѣлать нѣчто иное для того, чтобы личность Абашева была дорисована...
Она потупилась.
-- Нѣтъ! лгу я...-- вдругъ встрепенулась она -- и глаза ея гордо сверкнули.-- Не то! И о себѣ самой хочу говорить я. Мнѣ больно. Абашевъ, это -- мука моя! И эта потребность -- касаться больного мѣста, трогать и бередить его,-- она-то и толкаетъ меня говорить...
Она на минуту примолкла.
-- Мы познакомились съ нимъ въ Петербургѣ. Былъ кружокъ, гдѣ мы часто встрѣчались съ нимъ. Абашевъ довлѣлъ надъ всѣми. Умный, талантливый, страстный, онъ къ тому же умѣлъ говорить,-- и надо было слышать его, чтобы понять всю силу его обаятельности... Онъ былъ центромъ всего. И всякій разъ онъ являлся съ чѣмъ-нибудь новымъ, жгучимъ, захватывающимъ интересъ каждаго. Хороши были эти вечера, эти споры... Иной разъ съ пустяковъ разговоръ вдругъ осложнялся, росъ, и подъ руками Абашева получалъ общій, широкій интересъ и смыслъ. Братъ и онъ не сошлись. Да и не могли сойтись эти люди. Братъ боится, бѣжитъ рѣзкихъ ребромъ поставленныхъ вопросовъ,-- боится потому, что не вѣритъ въ себя, въ свои силы, въ ту почву, на которой стоитъ онъ. Онъ ищетъ среднихъ, мирныхъ рѣшеній. Но въ то же время не вѣритъ и въ то, что и это возможно. Онъ тоже, мученикъ. Но драма его -- глухая, скрытая драма. И только я одна знаю, какъ ему тяжело иной разъ молчать; какъ онъ прямо боится иной разъ остаться съ самимъ собой; и какъ вдругъ иной разъ прорвется -- и заговоритъ откровенно, бичуя себя, всѣхъ, проклиная и почти плача. Но это -- только при мнѣ. Онъ вѣритъ и знаетъ, что здѣсь любятъ -- и не станутъ пользоваться его минутною слабостью, не станутъ колоть этимъ и не припрутъ къ стѣнѣ потомъ, когда онъ замкнется и уйдетъ въ свою скорлупу. Бѣдный братишка!..
...Вы понимаете -- какую пытку долженъ былъ вынести онъ изъ общенія съ Абашевымъ? Тотъ не боялся логики фактовъ -- и смѣло касался жгучихъ, острыхъ вопросовъ. Онъ обладалъ къ тому же рѣдкой способностью -- отбрасывать все частное, ненужное, случайное, и сразу цѣплялся за самую суть дѣла. Братъ карикатуритъ это, говоря: "начни съ нимъ о спичкахъ -- и онъ сведетъ на міровые вопросы".-- Нѣтъ. Онъ просто не вязъ въ частностяхъ не отклонялся и умѣлъ всегда рѣшать вопросъ принципіально. И не потому опять-такъ (какъ говорить братъ), что онъ былъ равнодушенъ къ итогамъ и выводамъ,-- совсѣмъ нѣтъ! А онъ просто не боялся этихъ итоговъ..., и -- какъ видите -- факты подтвердили это..
...Какъ онъ смотрѣлъ на жизнь; что мучило его; какими путями пришелъ онъ къ рѣшенію убить себя,-- обо всемъ этомъ вамъ лучше разскажутъ эти листки...-- указала Зина на стулъ, на которомъ лежали четыре толстыхъ тетради.-- И я обойду это. Но есть одна сторона въ міросозерцаніи этого человѣка, которой онъ касается здѣсь мимоходомъ. Это -- вопросъ о семьѣ. Здѣсь вплетена и моя боль... Ну, такъ вотъ -- объ этомъ...
И Зина примолкла...
-- Я полюбила его...-- глухо сказала она -- и отвернулась, и я только вскользь видѣлъ этотъ блѣдный, красивый овалъ лица, которое тщетно боролось съ собой, силясь остаться спокойнымъ... И я съ болью въ сердцѣ, молча, смотрѣлъ на эти темные, слегка волнующіеся волосы, на эту открытую, голую ручку, которая нервно теребила бахраму кресла и судорожно напрягалась вся... Я видѣлъ: слова здѣсь излишни -- они не утѣшатъ, они оскорбятъ только..
Зина вдругъ обернулась ко мнѣ -- и полные слезъ и слезами сверкающіе глаза ея смѣло, открыто взглянули и не стали таить своихъ слезъ... О, на эти упрямыя слезы сердились, ихъ не хотѣли, съ ними боролись; но онѣ прорвались наружу -- и имъ уступили...
-- Онъ часто ходилъ къ намъ. И потомъ... мнѣ вдругъ показалось, что и онъ -- тоже любитъ... и почему-то молчитъ и не хочетъ сказать. А потомъ (совсѣмъ неожиданно) онъ пришелъ и сказалъ, что онъ уѣзжаетъ и -- навсегда. Я... (вы все это найдете здѣсь,-- указала она на тетради),-- объяснилась съ нимъ. И изъ всего того, что онъ мнѣ сказалъ тогда, я сумѣла понять только то, что насъ просто не любятъ. И я была не права,-- я заблуждалась. Я узнала объ этомъ потомъ. Тогда же... Зачѣмъ я тогда не сумѣла понять его? Кто знаетъ! Можетъ быть, все бы сложилось не такъ, а иначе.. Тогда же я пожалѣла о своей нетактичности и попросила его пока не бывать у насъ, и забыть мою безтактную откровенность...
...Это была наша послѣдняя встрѣча съ нимъ въ Петербургѣ. А потомъ -- мы (прямо случайно) встрѣтились здѣсь...
Зина задумалась.
Она засмотрѣлась въ окно -- на свѣтлую полосу неба, на которой застыли и не двигались длинныя перистыя облака, насквозь пропитанныя золотомъ уходящаго солнца, и выше которыхъ -- на радужномъ фонѣ неба -- неувѣренно дрожала первая звѣздочка. Она говорила о ночи,-- а та наступала... Она незамѣтно густила краски неба, и оно становилось глубже синѣй; и не одна ужъ звѣзда трепетала на немъ. Онѣ загорались огнями брилліантовъ -- а заря выцвѣтала и гасла. Земля пріодѣлась въ сѣрыя тѣни. А вотъ, и онѣ словно бы ожили -- сгустились -- и, черными иглами, упали на землю, рисуя контуры ближайшихъ предметовъ: это -- луна взошла...
Зина словно очнулась.
-- Простите. Я вотъ, сейчасъ все рѣшала и думала... Дѣло въ томъ, что вопросъ, о которомъ я хотѣла вамъ говорить, слишкомъ сложенъ, и я не берусь обрисовать вамъ его во всей полнотѣ и выразительности. И у меня есть къ вамъ большая, большая просьба. Не откажите мнѣ въ ней! Дѣло въ томъ, что во всемъ этомъ таится (для меня) нѣчто большое и важное,-- нѣчто такое, чего я не умѣю рѣшить. И меня угнетаетъ это. Я даже боюсь этого. Да,-- я боюсь... Слушайте, милый, пробудьте здѣсь день-два и прочтите все это. Потомъ -- вы будете судьей мнѣ, и -- какъ другъ -- скажете мнѣ ваше мнѣніе. Я боюсь, дорогой мой! Я не справлюсь съ этимъ одна! А обратиться мнѣ не къ кому. Братъ? Но вы видите -- въ какомъ онъ положеніи... Вѣдь, вы не откажете мнѣ -- да? Я думала, что я все вамъ сейчасъ разскажу -- и вы доможете мнѣ разобраться; и -- нѣтъ... Я не могу захватить темы. Вѣдь, это такъ трудно! А тѣмъ болѣе -- мнѣ... Я слишкомъ близко стою, и многого, можетъ быть, и не вижу. Ради Бога! Я часто совсѣмъ теряю голову и рыдаю одна здѣсь... И то мнѣ кажется, что я права; то -- нѣтъ... А они (потомъ вы поймете -- кто эти "они"),-- они оба стоятъ передо мной и молчаливо судятъ меня... И ихъ теперь уже трое... А я -- одна. И я боюсь -- боюсь быть неправой... Ради Бога!..
-- Успокойтесь, Зина! Зачѣмъ вы меня просите? Развѣ же я могу отказать вамъ! Располагайте мной, какъ хотите. Я останусь -- прочту, и мы разберемся...
-- Да, не бросайте меня... И потомъ: это особенно не затруднитъ васъ. Три части переписаны на машинѣ. Одна только -- четвертая... Но и та -- написана четко...-- говорила мнѣ Зина, передавая эти тетради...