ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Прошло три дня.
Вчера схоронили Сашу. Зина все порывалась поѣхать на похороны, но Костычовъ и я успѣли уговорить ее -- не дѣлать этого... Одинъ Костычовъ только былъ тамъ. И когда онъ вернулся оттуда -- глаза его были припухлы и красны: онъ плакалъ, и -- что поражало въ немъ -- не хотѣлъ и скрывать этого. Онъ не таилъ своего горя. И выразительные глаза Зины, исподтишка, не разъ и подолгу вперялись въ лицо брата,-- она недоумѣвала и смѣкала о чемъ-то...
Длинно и скучно прошелъ день.
Утромъ слѣдующаго дня, за чаемъ, я сослался на что-то -- и объявилъ. что завтра я ѣду. Братъ и сестра молчали. Зина только вздохнула -- и вышла.
Костычовъ (я видѣлъ) хотѣлъ говорить -- и все не рѣшался...
-- Намъ фразъ, вѣдь, не надо -- да?-- началъ онъ -- и задергалъ плечомъ.-- Ты знаешь, конечно, что намъ всячески жаль тебя; и все-таки -- я не держу тебя. Зачѣмъ? Мы соскочили съ рельсъ, и -- знаю -- представляемъ пока безотрадное зрѣлище. Знаю, знаю,-- перебилъ онъ меня,-- что хочешь сказать ты... Но -- зачѣмъ? Мы не дѣти. Мы знаемъ, что скверно; и вѣримъ въ то, что это "скверно" -- вопросъ времени (а то -- извѣстно -- врачуетъ все). Вѣримъ, а это -- главное. Нужно только одно: чтобъ у человѣка пульсировала эта потребность вѣрить -- и онъ застрахованъ. Онъ будетъ жить. И мы... мы -- обмогнемъ наше горе. И если что и пугаетъ меня, такъ это -- Зина. Она малокровная, нервная -- и ей не даромъ даются такія переживанія. Вотъ. Только. А я -- я человѣкъ терпкій: снесу...
И жутко было смотрѣть на этого "терпкаго" человѣка, который былъ желтъ, какъ лимонъ, и успѣлъ исхудать и постарѣть за эти нѣсколько дней...
-- Я рѣшилъ такъ,-- говорилъ онъ, немного спустя.-- На Кавказъ съ Зиной уѣдетъ. Тамъ я и пристроюсь. Мнѣ какъ-то писали объ этомъ. Знакомые есть тамъ... Такъ вотъ: завтра у насъ санитарный съѣздъ. Я выѣду на ночь (надо кой съ кѣмъ повидаться),-- и отпускъ возьму ли, въ отставку подамъ ли -- не знаю ужъ, какъ тамъ... И снимемся съ мѣста. Это встряхнетъ насъ...
И онъ ушелъ собираться.
------
Я ѣхалъ завтра утромъ, и -- провожая Костычова на станцію -- прощался совсѣмъ съ нимъ.
Тарантасъ стоялъ у крыльца. А мы все еще медлили...
-- Ну, спасибо тебѣ,-- всталъ Костычовъ,-- за то, что пріѣхалъ и побылъ съ нами... Спасибо. Станешь писать -- буду радъ. Хотя и не знаю, право,-- о чемъ бы мы стали писать и вести переписку... Не о чемъ. Пишутъ тѣ, у кого есть потребность обмѣна,-- тѣ, у кого есть цѣли въ жизни, кто живетъ... А мы -- доживаемъ. А это -- огромная разница. Слишкомъ ужъ знаемъ мы, до приторности, все то, о чемъ мы могли бы хотѣть говорить. Вѣдь, въ общемъ -- всѣ наши бесѣды (что?),-- тотъ или иной перефразъ слова "больно"... Ну, и получится игра въ эхо: скажетъ изъ насъ кто это словечко -- и откликъ -получить: больно -- бо-льно... А это, право, не такъ ужъ забавно! Можно, конечно, и здѣсь покалякать: заспорить о томъ, что вмѣсто "больно", можно поставить другое слово -- "душно". И ты знаешь -- я не шучу: этимъ заняты всѣ. И говорятъ, и пишутъ объ этомъ. Писать же по-домашнему -- о томъ, что "Иванъ Кирилловичъ очень потолстѣлъ и все играетъ на скрипкѣ",-- насъ не хватитъ на это... Вотъ: когда мы увидимся? И тоже -- Богъ знаетъ. Прощай! Мнѣ больно и жалъ съ тобою разстаться...-- и Костычовъ вдругъ заплакалъ.-- Какъ это глупо! Прости: нервы...-- и онъ торопливо обнялъ меня; и сбѣжавъ по ступенямъ террасы, сказалъ на ходу и не глядя:-- прощай!..
Зина, молча, смотрѣла на насъ, кусала губы, и тоже плакала...
Я прислонился къ периламъ террасы -- задумался -- и не замѣтилъ, какъ она вышла. Тихо было. Солнце давно уже скрылось за домомъ и приближалось къ закату. Садъ былъ въ тѣни. И одни только макуши высокихъ деревьевъ все еще купались въ послѣднихъ лучахъ -- и казались покрытыми кровью. Гдѣ-то близко стучали телѣги. То -- съ поля возили послѣднія копны...