ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Въ дверяхъ меня встрѣтила Зина.
-- Правда -- зарѣзалась, да? Гдѣ братъ?-- рванулась она навстрѣчу ко мнѣ, дико сверкая глазами...
Я торопливо разсказалъ ей -- въ чемъ дѣло. И Зина, которая, видимо серьезно боялась за брата, примолкла, всецѣло отдавшись одной только мысли -- о Сашѣ... Она постояла съ минуту -- сѣла въ ближайшее кресло и, уронивъ на колѣна руки, застыла въ своей неподвижной позѣ...
Долго прошло такъ.
О чемъ она думала? Вотъ, она вздрогнула и -- ощупала горло; вотъ, близко къ глазамъ подняла руку, коснулась до ней осторожно губами, опять положила ее на колѣна и все еще не спускала съ нея глазъ, слегка напрягая ее и шевеля пальцами; потомъ -- оглянула себя всю, коснулась руками лица и волосъ -- содрогнулась -- и тихо заплакала...
-- Зина...
Она очнулась, взглянула на меня и потянулась ко мнѣ:
-- Идите сюда, ко мнѣ... Садитесь. И разскажите мнѣ о ней -- о Сашѣ. Все-все!-- тихо, почти шепча, сказала она, смотря на меня дѣтски-наивно и ласково, глазами полными слезъ, которыхъ она не скрывала, и которыя вотъ только мѣшали ей видѣть -- и она, торопясь, утирала ихъ ладонями и тыльною частью кисти, ища на этихъ милыхъ, бѣлыхъ ручонкахъ сухого, нескользкаго мѣста...
-- Да, но не сейчасъ, Зина. Послѣ объ этомъ. Зачѣмъ? И такъ тяжело вамъ. Не надо...
-- Нѣтъ, нѣтъ! Я хочу знать все-все... Я хочу -- и должна даже -- видѣть ее. Я такъ виновата предъ ней! Я была слишкомъ женщиной, чтобы быть справедливой. Я вотъ, не вѣрила (да!), что она любитъ... И вотъ, видите -- какъ не права я! Она... Мнѣ надо поѣхать къ ней -- попросить прощенія у нея. И пусть она мертвая, пусть не слышитъ она (все равно!),-- я это сдѣлаю. Вѣдь, я жъ виновата. Я вотъ, сейчасъ и поѣду. Вы не откажетесь -- да?-- проводить меня? Я, вѣдь, не знаю -- гдѣ тамъ и какъ: я никогда не была тамъ... Гаша!-- позвала она.-- Гаша! скажи Петру запрягать. И скорѣй, милая,-- надо...
-- Но, Зина, зачѣмъ же вамъ ѣхать? И что за вина! Вѣдь, вы же не знали и не видѣли Саши,-- и странно было бы ставить въ вину себѣ мысли о ней... Мало ли что мы иной разъ мыслимъ и думаемъ! Это -- внѣ нашей воли. И мы не отвѣтственны въ этомъ. И здѣсь: ни вы не говорили объ этомъ вслухъ, ни Саша не знала объ этомъ. Гдѣ же вина здѣсь? И кто здѣсь обиженъ? Въ чемъ же просить и прощенье?
-- Нѣтъ, я поѣду,-- тихо сказала она.-- Я это чувствую: я -- виновата...
И напрасно я убѣждалъ, что это только одна потребность мучить себя,-- Зина стояла на томъ, что -- нельзя, что она иначе не можетъ, и что она поѣдетъ... И -- полчаса спустя -- мы быстро катили въ докторскомъ тарантасѣ, на тройкѣ въ усадьбу Абашева... Зина упорно молчала дорогой и только разъ сказала Петру:
-- Зачѣмъ такъ тихо? Скорѣй...
Сговорчивый Петръ послалъ лошадей -- тройка прибавила ходу -- и зады пристяжныхъ запрыгали въ дружномъ галопѣ...
На этотъ разъ у крыльца дома насъ встрѣтила группа крестьянъ. То -- былъ "караулъ", приставленный къ "тѣлу": Домъ оказался замкнутымъ. Одинъ изъ крестьянъ побѣжалъ за ключами -- и тотчасъ вернулся: навстрѣчу ему мѣшковато бѣжалъ плотный человѣкъ въ синей поддевкѣ...
-- Приказчикъ, Иванъ Родивонычъ,-- сказалъ кто-то въ толпѣ.
Человѣкъ въ синей поддевкѣ взошелъ на крыльцо поздоровался съ нами и сталъ отворять...
-- Господинъ становой приказалъ,-- сказалъ онъ,-- чтобъ было замкнуто. Сейчасъ только были. Пожалуйте...
Дверь отворилась -- и мы вошли въ домъ.
Опять тѣ же комнаты...
Зина взяла меня подъ-pyкy, прижалась ко мнѣ и всякій разъ -- при входѣ въ каждую комнату -- запиналась и тихо спрашивала:
-- Здѣсь?
-- Нѣтъ. Я вамъ скажу...
Мы подошли къ этой двери...
-- Страшно...-- шепнула мнѣ Зина.
-- Вернемтесь: не надо,-- сказалъ я.
-- О нѣтъ; я пойду!-- и она отворила дверь и -- вошла...
Трупъ Саши все также упорно, внимательно и строго вперялся во что-то глазами. И также лaсково, задорно и счастливо смотрѣло живое лицо съ полотна...
-- Зачѣмъ онѣ вмѣстѣ!-- замѣтила вдругъ Зина картину.-- Зачѣмъ не закрыли вотъ эту? Вѣдь, это жестоко! О, бѣдная...
Зина склонилась надъ мертвой, хотѣла взятъ ея: руку -- и вскрикнула. Трупъ не давалъ ей руки: онъ -- гибко положенный -- сталъ неподвиженъ, какъ камень, застывъ въ своей позѣ.
Зина встала предъ нимъ на колѣна.
-- Прости меня, Саша! Я такъ предъ тобой виновата... Я не вѣрила въ любовь твою. Я -- ревновала. Я считала тебя недостойной его... Я не знала тебя. Прости меня, страдалица, мученица! Я... я такъ же несчастна, какъ ты; даже больше... (голосъ Зины сорвался).-- Прости!-- и она прильнула вдругъ къ ней и -- охвативъ руками мертвую голову той -- поцѣловала ея сомкнутыя губы.
-- Холодная, жесткая ты!-- шептала она, склонившись надъ ней.--
Ты не слышишь... Спокойные, прекрасные глаза той смотрѣли мимо...
А съ полотна на эту группу, смѣясь чему-то, ласково и кротко, смотрѣла живая, красивая женщина...
-- Не слышитъ...-- и Зина встала, и заплаканное лицо ея обернулось къ картинѣ.
Казалось: глаза этихъ женщинъ вдругъ встрѣтились; и та -- съ полотна -- ласково и нѣжно смотрѣла на эту...
-- Вотъ ты какая!-- заговорила съ ней Зина.-- Красавица! Милая, на тебя не насмотришься... Ты улыбаешься. Ты здѣсь счастливая...-- и Зина протянула къ ней руки -- вскрикнула и зарыдала...
Я охватилъ ее -- и почти вынесъ изъ комнаты...
-----
У церкви -- когда мы возвращались назадъ -- Зина вдругъ вскрикнула:
-- Стойте!-- и, соскочивъ съ тарантаса, побѣжала къ могилѣ Абашева...
Припавъ къ желѣзной рѣшеткѣ ограды, она неслышно, но вся сотрясаясь, рыдала и билась о желѣзные прутья,-- пока я не увелъ ее... Напуганный Петръ растерянно смотрѣлъ на эту картину. Онъ даже шапку снялъ, и былъ блѣденъ, и не понималъ, когда мы сѣли, что надо ѣхать...