ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Тотъ же бородатый кучеръ Сергѣй (мы съ нимъ познакомились и разговорились дорогой) везъ насъ и обратно. Онъ только смѣнилъ лошадей,--и на этотъ разъ передо мною качался не черный, а сѣрый круппъ лошади, съ бѣлымъ чулкомъ на задней ногѣ...
Костычовъ рѣшилъ такъ: завести меня домой (это было ему по дорогѣ) и -- ѣхать къ предводителю. Его просили домашніе Абашева, да и самъ онъ хотѣлъ такъ устроить, чтобы не было вскрытія.
-- Вѣдь, дѣло ясно и такъ,-- говорилъ онъ.-- Зачѣмъ оскорблять тѣло и зря потрошить? Предводитель, кстати родня -- и поможетъ, напишетъ тамъ, кому слѣдуетъ... У насъ, вѣдь, всегда такъ. Мы только тогда и дѣлаемъ, когда молимъ "замолвить словечко"... И здѣсь вотъ (развѣ не мерзость!): прокуроръ и докторъ -- пріятели. Ну, и -- дѣло не дѣло -- вскрытіе. Доктору на руку это: прогоны... Фу, ты, Богъ мой! И что за цинизмъ у этихъ людишекъ! Трупъ этой страдалицы растянутъ, какъ псы, оскорбятъ его подлыми взглядами; искромсаютъ... И все это затѣмъ, чтобы сшить обновку женѣ или дочери! Ну, и надо не дать... Коснись это Зины -- я бъ эту сволочь съ револьверомъ встрѣтилъ! И здѣсь... Не дамъ, не пущу! Ни за что!-- и онъ хрипло закашлялъ...
Проѣзжая селомъ, мимо церкви, Сергѣй покосился и сказалъ:
-- А вонъ,-- указалъ онъ,-- въ оградѣ -- могилка Валентина Николаевича, барина нашего. Изволили знать? (вопросъ относился ко мнѣ).
-- Нѣтъ.
-- А вотъ -- и хозяйка его... Заскучала, стало, одна! Согрѣшила -- руки на себя наложила, Господь съ ней!-- вздохнулъ онъ.-- Хорошая была, что тамъ... Царство ей небесное! Извѣстно: убивалась по немъ... На нее и глядѣть-то -- душа ныла... Душевная была женщина!
-- А Валентинъ Николаевичъ -- кокъ? Тоже, говорятъ, хорошій человѣкъ былъ?-- спросилъ я, желая втянуть его въ разговоръ.
-- Такихъ поискать! И не знаю такихъ. Обходительный, умный былъ, страсть...
-- Съ чего это съ нимъ?
-- До! Въ самомъ дѣлѣ,-- встрялъ и Костычовъ:-- съ чего это съ нимъ?
Ты какъ, Сергѣй, думаешь -- а?
-- А Богъ его знаетъ. Разно болтаютъ. Мекаютъ больше -- отъ мыслей...
Задумчивы были они. Въ послѣднее-то время (всѣ примѣчали) въ скуку вдались, и глядѣть стали скверно...
-- Какъ это: скверно?-- спросилъ Костычовъ.
-- А такъ. Не по себѣ, бывало, станетъ -- какъ глянутъ! Сурово, въѣдчиво; въ душу прямо заглянутъ... По первымъ порамъ этого не было. Тоже: не первый годокъ ихъ знаемъ (онъ помолчалъ).-- Отъ мыслей, отъ книжекъ... Они, вѣдь, начетчики были. Книгъ-то этихъ (видали?) -- воза... Съ каждой почтой, бывало, таскали. Затмились... Съ этого. А сколько добра дѣлали -- и не сочтешь... Онамедни Родивонычъ (приказчикъ) намъ сказывалъ: за голодовку за эту по народу тысячъ съ десять своихъ роздали. Никто и не зналъ. Извѣстное дѣло: казна и казна, дескать, кормитъ... А они: кому -- какъ. И отъ себя раздавали... Вотъ какой человѣкъ былъ! И поди ты -- грѣхъ какой вышелъ...
-- Да,-- на васъ-таки навалилось!-- сказалъ Костычовъ.-- Одно за другимъ...
-- Вы вотъ что скажите,-- обернулся Сергѣй къ намъ:-- и днемъ -- и то, чисто, съ двора бы ушелъ; а ночью -- мочи нѣтъ -- жутко...
И Костычовъ, и я угрюмо молчали.
Сергѣй шумно вздохнулъ и отвернулся...