ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Когда я въ послѣдній разъ очнулся -- было свѣтло. Солнце взошло -- и ясный день, кротко и ласково, глядѣлся въ окна. Я потянулся къ окну -- открылъ его и, жадно вздохнувъ полной грудью, рѣшилъ пойти искупаться. Я быстро одѣлся и вышелъ. Солнце стояло надъ садомъ. Птички чирикали. Послѣ дождя было сыро и парко. Глазъ утопалъ въ мягкой синевѣ неба. А no рѣчкѣ неслись отъ деревни густые, пѣвучіе звуки валька...
Утро влажно дышало порывами легкаго вѣтра -- и легкая зыбь чешуей крыла воду. Казалось: золотыя змѣйки кишѣли въ водѣ, и тонули и вновь выплывали...
Когда, искупавшись и обойдя кругомъ садъ, я подходилъ къ дому, мнѣ бросился въ глаза экипажъ заложенный парой вороныхъ въ дышло. Взмыленныя лошади дрожа, переступали въ постромкахъ и порывались впередъ. Кучеръ сдерживалъ ихъ и косился на дверь, видимо поджидая кого-то...
Въ крайнее окнѣ помотнулась фигура въ бѣломъ. То -- былъ Костычовъ...
...Къ больному должно быть,-- подумалъ я.
Мы съ нимъ столкнулись въ дверяхъ.
Онъ выглядѣлъ блѣднымъ, растеряннымъ. Губы его поводились, дрожали...
-- Саша зарѣзалась! Саша Абашева...-- выпалилъ онъ.-- Пріѣхали... Видишь? Поѣдемъ... Э ну же!-- толкнулъ онъ меня. увлекая съ крыльца...
Я пришелъ въ себя, когда ужъ сидѣлъ въ фаэтонѣ который, упруго дрожа на рессоpахъ, рокоча колесами и швыряя черными плитками грязи, увлекалъ насъ впередъ по дорогѣ...
..Зачѣмъ я?-- томился и недоумѣвалъ я, сидя на мягкой пoдушкѣ, съ мокрымъ еще полотенцемъ въ рукахъ, которое, второпяхъ, я не успѣлъ оставить...
-- Она уже...
-- Мертвая, мертвая,-- да!-- договорилъ Костычовъ.
-- Такъ -- зачѣмъ же мы?
-- Э, братъ! пріѣхали же... Тамъ потеряли голову. И нянюшка эта... Богъ ее знаетъ... Видишь вотъ -- Саша... И потомъ: кто можетъ ручаться? Возможна ошибка. Хотя, судя по разсказу,-- указалъ онъ на кучера:-- все уже кончено. Эхъ!-- хрипло застоналъ онъ.-- Помнишь, вчера-то сказалъ я: "вотъ еслибъ ты видѣлъ другую"? Вотъ -- и пришлось. Увидишь. Зарѣзалась... Вотъ они -- результаты-то! Нѣтъ виноватаго!-- вскинулъ онъ плечи.-- Нѣтъ, есть! Съ этимъ надо считаться. Да,-- надо! Вѣдь, это -- то же убійство! Намъ тяжело жить -- и мы-де имѣемъ право... Конечно; кто споритъ. Но будь же ты одинъ, и не вяжи своей жизни ни съ кѣмъ.. А нѣтъ -- такъ считайся и съ этимъ...-- отрывисто, злобно рубилъ Костычовъ, содрогаясь весь.-- Да! Или ты -- тотъ же убійца...
Кучеръ весь, наклонясь впередъ, гналъ лошадей. Одинъ дышловой все горячился -- сбивалъ,-- и онъ грубо садилъ его, и снова -- давъ ему справиться и стать на рысь -- работалъ возжами... Черный, мѣрно-качающійся круппъ лошади былъ обѣленъ пѣнистымъ мыломъ, которое, грязнымъ сгусткомъ, текло по быстро мелькавшей, красивой ногѣ животнаго...
Показалась усадьба, окруженная садомъ, паркомъ и широкой, сверкающей гладью пруда, съ красивой вышкой манежа и длинной стѣной конюшенъ...
-- Здѣсь?
-- Да.
Мы быстро скатились въ лощину; проѣхали гулко по мостику; снова поднялись по взлобку -- и, гладкимъ, широкимъ прогономъ, подъ тѣнью ракитъ, тополей и березъ, направились къ дому. Миновавъ одну и другую постройку, мы на полныхъ рысяхъ вкатили на чистый дворъ красивой барской усадьбы...
Съ тѣмъ особеннымъ чувствомъ почтенія и ужаса, съ которымъ входятъ въ домъ, гдѣ, вотъ-вотъ (нынче-вчера), случилось несчастье, гдѣ обитаетъ смерть, въ лицѣ молчаливаго и важно-спокойнаго трупа,-- взошелъ я по ступенямъ крыльца, и дальше -- неувѣренно шагалъ по незнакомымъ мнѣ комнатамъ, вслѣдъ за Костычовымъ, который, видимо, торопился добраться -- и почти убѣгалъ отъ меня...
Волненіе, охватившее меня, и сложное чувство боязни -- обидѣть, быть не въ должной мѣрѣ почтительнымъ къ этому, гдѣ-то здѣсь, близко скрытому мертвецу,-- все это мѣшало мнѣ осмотрѣться, одуматься, и городило все окружающее. Я смутно сознавалъ себя гдѣ-то въ высокихъ, просторныхъ комнатахъ; въ присутствіи двухъ-трехъ незнакомыхъ мнѣ личностей; торопливо шагающимъ за Костычовымъ, широкую спину котораго я боялся потерять изъ вида. Я видѣлъ, мелькомъ, обстановку комнатъ: рояль, цвѣты у оконъ, красивую мебель, коверъ; слышалъ, какъ кто-то прошелъ -- стукнулъ дверью, и какъ кто-то голоситъ -- длинно, тягуче... Такъ убиваются -- плачутъ крестьянки. Я только подумалъ: "это -- няня Никитична"...-- и шелъ дальше. И вотъ -- я сразу почувствовалъ, что тамъ, за этой дверью, въ слѣдующей комнатѣ, скрыто то, что я боюсь оскорбить, передъ чѣмъ я хочу быть почтительнымъ,-- то, что недавно (вчера еще), вслѣдъ за другими, я звалъ -- "Саша"...
Я уперся и не пошелъ дальше, Я боязливо отвелъ глаза отъ двери, которая мягко отворилась и -- приняла Костычова...
Минуту -- а, можетъ быть, и часъ спустя (я потерялъ сознаніе времени), дверь отзынулась -- и оттуда послышался голосъ Костычова:
-- Иди же, иди... Все кончено!
Я шагнулъ въ эту страшную комнату -- и сразу увидѣлъ -- пришелъ въ себя -- состояніе полусна вдругъ прошло -- и мнѣ стало жалко, до боли, до слезъ...
Въ высокой, просторной и свѣтлой комнатѣ, на мягкомъ коврѣ, лежала навзничь бѣлая, стройная фигура рѣдко-красивой женщины. Тонкая рубаха мелко драпировала ея гибко-положенное тѣло. Откинутая голова ея покоилась на вспутанной, подмятой гривѣ русыхъ, курчавыхъ волосъ. Большіе глаза ея были широко открыты и неподвижно, упорно смотрѣли вверхъ -- словно старались всмотрѣться во что-то... Босыя ноги, открытыя плечи и руки были прекрасны, молоды и сверкали своей бѣлизной. Но -- зачѣмъ эта кровь? Кровь на лицѣ, на груди, на плечахъ... Зачѣмъ эта страшно-зіявшая рана на горлѣ?..
Я вздрогнулъ -- и едва удержался, чтобы не крикнуть...
Она -- эта мертвая красавица -- смотрѣла на меня со стѣны, улыбаясь задорно, немножко лукаво и счастливо... То -- была большая, почти въ натуральную величину, картина масляными красками, въ темной, массивной рамѣ. Саша, въ бѣлой рубахѣ и нѣжно-розовой, до колѣнъ подобранной юбкѣ, стояла на мокрыхъ мосткахъ и -- только-что, видимо, бросивъ стирать -- отдыхала. Коса изогнулась у ней на плечѣ. И красавица-прачка, казалось, была готова вотъ-вотъ засмѣяться, вотъ-вотъ измѣнить свою позу...
А сбоку, у ногъ, на коврѣ -- та же Саша...
-- Я не прощу ему этой картины!-- хрипло сказалъ Костычовъ -- и глухо закашлялъ:-- И вотъ, посмотри,-- письмо къ ней. Въ крови все... Вотъ -- только и видно...-- и онъ протянулъ мнѣ липкій, пропитанный кровью листокъ письма, и указалъ., и прочелъ самъ:-- "... простите и будьте счастливы, Саша. Вы -- не я; вы -- добрая; вы сумѣете жить. Абашевъ". Письмо это лежало сбоку -- здѣсь. Она, вѣроятно, нашла его ночью, прочла -- и вотъ... Эта кровь на немъ. Я, лично, не способенъ, не въ силахъ простить ему это...
Я снова взглянулъ на картину,-- молодое, счастливое личико женщины радостно улыбалось, лукаво смотря съ полотна. Я покосился на трупъ,-- та же женщина, холодная, мертвая, лежала, застывъ въ своей позѣ, и строго, упорно смотрѣла куда-то... И мнѣ все казалось, что та (съ полотна), живая, счастливая, смотритъ на эту -- холодную, мертвую -- и не видитъ ее... И вотъ -- тутъ же, близко, внизу, жизнерадостный взглядъ ея вдругъ преломлялся и холодно, строго вперялся во что-то, минуя насъ, комнату и эту картину счастливой, смѣющейся женщины...
Я вышелъ изъ комнаты, и -- не помню какъ -- очутился сперва на балконѣ, а потомъ -- среди темной, тѣнистой аллеи. Липы тихо вверху шелестѣли; и волны ихъ вкрадчиваго ропота тихо катились надъ садомъ,-- онѣ зарождались съ окраинъ, росли, приближались, шелестѣли вверху, и опять отливали... Я вышелъ на чистое мѣсто -- у пруда. Вода не шелохнулась. Гибко склонялся тростникъ надъ водой. Тихо было. Раскинутая синева неба въ одномъ только мѣстѣ пятнала себя бѣлымъ облачкомъ, которое быстро скользило и таяло, и ужъ сквозило все, и становилось совсѣмъ паутиной, волокна которой ползли, отдалялись и -- тая -- сливались съ лазурью...
-- А, ты здѣсь...-- послышалось сзади -- и подъ ажурной сѣткой свѣта и тѣни, бросаемой сверху листвой, показалась фигура Костычова. Онъ подошелъ ко мнѣ и сѣлъ на скамью.-- Да, здѣсь хорошо,-- согласился онъ.-- Вотъ такъ и сидѣлъ бы, смотрѣлъ бы, слушалъ -- я только. И все бы прочь, мимо...
И что-то особенное, непривычно-открытое и искренное прозвучало въ этихъ словахъ. Я обернулся -- и въ первый разъ за все это утро всмотрѣлся въ лицо Костычова. Оно было желто и такое вдругъ похудѣвшее, потерянное, жалкое. Онъ, видимо, сильно страдалъ...
-- Слушай, уѣдемъ отсюда...
-- Нѣтъ, отчего же? Пускай...-- довѣрчиво усмѣхнулся онъ, какъ бы сказавъ этимъ: да -- я страдаю; и, видишь, не прячусь.-- Знаешь, меня подавила и растоптала эта смерть. Абашевъ -- не то. Тамъ и гордость была, и протестъ, и логика, и -- очень возможно -- и поза... А здѣсь (я, вѣдь, зналъ ее) ничего этого не было, и быть не могло. Здѣсь -- просто любили. Только. Абашевъ кончилъ трагически, и -- стань разбираться -- былъ очень несчастенъ. А между тѣмъ -- я бъ съ нимъ помѣнялся! Да -- я бъ помѣнялся... Вѣдь, собственно говоря, минуя его душевную драму, которая сломила его (я не знаю ее), и которая, конечно, не монополія его,-- ему тепло было жить на свѣтѣ. Его любили. Зина вонъ, Саша... (Онъ вздохнулъ).-- Да -- онъ былъ счастливъ. Знаешь, всякая женщина имѣетъ свою... музыкальность, свой ароматъ. Зина вонъ -- она похожа на ландышъ: она такая красивая, нѣжная, хрупкая; она -- чаруетъ; она способа любить и можетъ дать жгучее счастье... Да,-- но все это не это! она можетъ быть другомъ милой женой; но не можетъ быть нянькой и матерью любимаго человѣка. А я вотъ, видишь ли, хочу почему-то видѣть въ женѣ и мать... А такой и была Саша. Вѣдь, ты понимаешь, что я хочу этимъ сказать?
-- Пока -- не совсѣмъ.
-- Да? Видишь ли, Зины любятъ и хороню любятъ; но все-таки (и это легко доказать) эгоистически любятъ,-- онѣ въ другомъ любятъ самихъ себя, то-есть -- свое личное счастье. И это законно, конечно. Культурный человѣкъ иначе и любить не можетъ. Куда же ему дѣвать свое "я"? Ну, а Саши -- тѣ просто любятъ; любятъ, себя забывая. Абашевъ вонъ -- взялъ не Зину, а Сашу. Онъ не выбиралъ, конечно, изъ нихъ; и потянулся къ Сашѣ, послѣ того, какъ ушелъ отъ Зины. Но, все-таки: тамъ -- ушелъ, а здѣсь -- потянулся... И я его понимаю. У насъ съ нимъ, конечно, не тѣ углы зрѣнія (мы съ нимъ разные люди); и -- очень возможно -- ему рисовалось все это не такъ. Но, знаешь, и я поступилъ бы, какъ онъ. Тамъ вотъ -- ландышъ; а здѣсь -- просто-напросто лѣсной чистый воздухъ -- и имъ не надышишься... Я (мнѣ не везетъ),-- я никогда не найду своей Саши! Я вонъ -- смотрѣлъ издали на чужую Сашу, и любовался ею, и -- какъ это ни странно -- я отдыхалъ на этой фигурѣ. Она вонъ лежитъ съ перерѣзаннымъ горломъ... и -- я не умѣю повѣрить: въ меня этотъ фактъ не укладывается... Саша и -- мертвая...
Липы вверху шелестѣли. Шушукалъ о чемъ-то тростникъ, наклоняясь къ водѣ... А Костычовъ продолжалъ говорить:
-- Да, здѣсь (и онъ оглянулся кругомъ),-- лицомъ къ лицу съ этимъ вотъ небомъ, этой рѣкой, этой зеленью,-- здѣсь мнѣ все рисуется не такимъ, какъ тамъ -- въ комнатѣ... Все это (указалъ онъ кругомъ) и Саша -- за одной гранью. И со всѣмъ этимъ легко и свободно. А тамъ, дальше, внѣ этого, -- тамъ все насъ начинаетъ давить въ своей нарастаюшей сложности... Недавно (этимъ лѣтомъ) я былъ въ далекой, глухой деревушкѣ на практикѣ. И пока кормили лошадей, я, усталый, прилегъ отдохнуть въ ригѣ на снопахъ. И вотъ -- я словно подсмотрѣлъ тайну жизни... Сразу это случилось. Это былъ какой-то неожиданный сдвигъ... Я осмотрѣлся кругомъ. Голуби ворковали гдѣ-то подъ крышей. Въ щели этой крыши заглядывали лучи солнца (они тянулись, какъ струны). Пахло соломой, полынью и скошенной рожью. Въ открытыя ворота виднѣлся кусочекъ неба, облака тянулись по немъ... И я вдругъ проникся всѣмъ этимъ, разсмотрѣлъ все это, и понялъ, что это и есть настоящее, а все остальное -- надуманное, лишнее и вовсе ненужное... Соната Бетховена?-- О, она тоже ландышъ... Шекспиръ?-- Онъ слишкомъ сгущенъ... Все это -- жемчугъ, а онъ (кто это сказалъ?) -- болѣзнь раковины...
-- Это -- мысль Гейне. И все это хорошо. Но намъ пора ѣхать...
-- Да, да,-- согласился онъ.
Мы встали. И я тутъ только замѣтилъ въ рукахъ Костычова листокъ письма Абашева, который онъ, забывшись, комкалъ въ рукѣ...
-- Зачѣмъ это ты?-- указалъ я.
-- Ахъ, да!-- спохватился онъ,-- забылъ положить. И руки въ крови вонъ! И кстати: и онъ думалъ также. Видишь: "вы -- не я; вы -- добрая; вы сумѣете жить"...
-- Но и она не сумѣла,-- сказалъ я.
-- Да. Но эту жизнь надломили. она не сама. Саши эти (вообще -- добрые и незлобливые люди), онѣ -- огромная сила. Про нихъ и сказано:
"Блажены кроткіе, ибо они наслѣдуютъ землю". И тоже самое сказала и наука, устами Дарвина: въ борьбѣ за существованіе побѣдятъ сильные. А сила и есть нравственная сила. Не о размѣрахъ кулака говорилъ Дарвинъ, какъ это иные хотятъ и умѣютъ понять...
Я напомнилъ ему о томъ, чтобы онъ вымылъ руки, и поторопился увезти его...