ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Скучно и вяло прошелъ слѣдующій день.
Костычовъ уѣхалъ куда-то къ больному. Мы съ Зиной лѣниво бродили по саду, обмѣивааясь короткими, отрывистыми фразами. Насъ, словно городило что-то. Былъ ледъ, который она не могла, а я не умѣлъ сломать. Она не разъ порывалась, видимо, начать говорить -- и не могла пересилить себя. Я не настаивалъ. Я только видѣлъ, что я пока лишній, что я пріѣхалъ не во-время, что я стѣсняю, мѣшаю людямъ однимъ, на свободѣ, всякъ про себя, переработать свои душевные нелады...
И самый день даже -- тихій, погожій и ослѣпительно-яркій -- казался мнѣ такимъ угнетающимъ, жуткимъ...
...Въ такіе вотъ дни,-- размышлялъ я,-- хоронятъ. Тихо, безвѣтренно; мягко встаютъ и таютъ аккорды гимна. Свѣчи не гаснутъ. Все залито солнечнымъ свѣтомъ...
Я рѣшилъ поскорѣе уѣхать отсюда -- и искалъ только предлога.
-----
Къ вечеру (солнце уже садилось) у крыльца простучалъ экипажъ Костычова. Незадолго передъ этимъ Зина вернулась съ купанья... Стройную фигуру ея мягко драпировало бѣлое, легкое платье; влажные волосы ея, съ непокорными завитками у лба и ушей, лежали небрежнымъ узломъ назадъ и были такъ черны и такъ казалось давили голову; лицо и открытыя руки дѣвушки бросались въ глава своей бѣлизной -- и Зина (я вспомнилъ ту ночь -- на балконѣ) опять походила на мраморъ...
Костычовъ почему-то вернулся оживленнымъ веселымъ. "когда мы съ нимъ вернулись съ рѣкъ и торопливо взошли на террасу гдѣ былъ приготовленъ ужъ чай, и Зина насъ ласково встрѣтила этимъ мерцающимъ и немного усталымъ послѣ купанія взглядомъ -- онъ вдругъ шумно рѣшилъ, что нынче -- такъ хорошо! такъ живется! что онъ -- самъ не свой, и что нынѣшній вечеръ надо встряхнуться...
-- Да,-- посвятимъ его музыкѣ. Ты знаешь: она-то,-- указалъ онъ на Зину,-- артистка. Но даже и я музицирую -- бренчу на гитарѣ...
-- И лжетъ,-- перебила его Зина:-- не бренчитъ, а играетъ. Онъ -- музыкантъ. И я, пpаво, такъ рада, что мы въ этомъ спѣлись. Для насъ музыка многое значить.. Она -- наша бухта, нашъ якорь. Безъ ней...
Костычовъ завозился на стулѣ... Въ глазахъ у него опять отразился испугъ, недовольство,-- и Зина, сломавъ свою фразу, быстро спросила:
-- Кстати. Вы знаете? Гитары есть двѣ: шести- и семи-струнная. Послѣдняя приближается къ нашей балалайкѣ; а первая -- чудный инструментъ, съ очень богатой литературой...
-- Да, я знаю. И очень люблю ее. Я слышалъ Клингера...
-- Да!?-- вскрикнулъ вдругъ Костычовъ.-- Ну -- вотъ! вотъ! Я -- его ученикъ. Но ты не подумай, что я... Куда мнѣ! То -- былъ виртуозъ, знаменитость, и (знаешь?) почти неизвѣстная... Онъ убѣгалъ эстрады. И все -- чванство и глупая спесь генерала... И я удивленъ, что ты его знаешь и слышалъ...
Я разсказалъ ему, какъ это сталось, и передалъ кстати и о моемъ впечатлѣніи игры Клингера. Костычовъ жадно слушалъ. Онъ, видимо, обожалъ этого сѣдого семидесятилѣтняго старика, который, помимо гитары, не признавалъ ничего на свѣтѣ, все отдалъ ей, и цѣлыя 50 лѣтъ (цѣлые полвѣка!) ухлопалъ на музыку, которую рѣдко кому приходилось и слышать... Чудаковатый старикъ и не искалъ слушателей -- бѣжалъ даже ихъ,-- и всѣ эти долгіе годы чудная гитара его рыдала, молила кого-то, одна, въ пустой, мрачной комнатѣ стараго, одинокаго, забытаго всѣми холостяка. Одни ученики (ихъ было немного) посѣщали его. Клингеръ кончилъ трагически: параличъ разбилъ ему руки...
-- О, какимъ иногда сладострастно-жестокимъ бываетъ этотъ коварный и глупый случай!-- сказала вдругъ Зина.
Костычовъ покосился -- и снова свернулъ на гитару, на музыку, пѣнье...
-----
Братъ и сестра не. спѣшили начать. Костычовъ говорилъ, что Зина любить пѣть вечеромъ, иногда даже -- въ совсѣмъ темной комнатѣ; и что онъ -- нарочно для этого -- выучился аккомпанировать нѣкоторыя, особенно ею любимыя, вещи на память -- безъ нотъ.
Я боялся, что намъ помѣшаютъ (пріѣдутъ, пришлютъ отъ больного) -- и съ нетерпѣніемъ ждалъ ихъ обычнаго часа. Зину хотѣлось мнѣ слышать...
А Костычовъ все еще продолжалъ съ увлеченіемъ говорить о гитарѣ, о Клингерѣ, и вообще -- о музыкѣ. Я зналъ и раньше, что онъ музыкаленъ, но не думалъ, что онъ такой завзятый меломанъ. Онъ въ первый разъ обернулся ко мнѣ этой стороной,-- и я начиналъ понимать -- на чемъ отводилъ душу, на что опирался этотъ замкнутый въ себя человѣкъ. Да, правда,-- музыка, страсть къ ней и была той бухтой, тѣмъ якоремъ, о которомъ неосторожно обмолвилась Зина...
Стало темнѣть. На горизонтѣ сгустились мрачныя, мѣдно-красныя тучи. Но было попрежнему тихо, безвѣтренно. Звѣзды украдкой мигали, несмѣло борясь съ угасающимъ свѣтомъ отходящаго къ западу дня. И далеко въ небѣ, тамъ -- на окраинѣ, быстро вдругъ помотнулась зарница -- отблескъ далекой, неслышной грозы. Ночная птица, отрывисто и мелодично посвистывая крыльями, скользнула мимо террасы, и снова вернулась -- и снова послышался (сбоку, близко) этотъ прерывистый, вкрадчивый и мѣрно-стихающій свистъ...
-- Зина, пора,-- сказалъ Костычовъ.
-- Идите: готово,-- отвѣтила Зина.
Мы встали и направились въ комнаты.
Я волновался. Зина открыла рояль, и листала -- готовила ноты...
Сбоку, на стульяхъ, лежала гитара въ футлярѣ, съ приподнятой крышкой; тутъ же стоялъ пюпитръ и на столѣ,-- рукописныя ноты...
-- Это -- гитарныя. Ну, это -- потомъ...-- сказалъ Костычовъ, направляясь къ роялю.-- Съ чего мы начнемъ?-- обернулся онъ къ Зинѣ.
И они стали обмѣниваться короткими, быстрыми фразами, привычно лаконизируя мысль, какъ это дѣлаютъ свои близкіе люди, привыкшіе понимать съ полуслова... Я сѣлъ напротивъ -- и не спускалъ глазъ съ Зины.
Она все еще продолжала двигаться возлѣ рояля, неслышно скользяпо ковру, и то поправляла лампу, то подвигала ноты, то принимала мѣшающій стулъ...
Костычовъ сидѣлъ за роялемъ -- и ждалъ. Вотъ онъ тихо буркнулъ, покосившись на Зину:
-- Ну?.. Я -- начинаю,-- и взялъ первый аккордъ...
То былъ некрасовскій романсъ "Прости, не помни дней паденья"... Зина пѣла меццо-сопрано. И не знаю я, пpаво, какъ бы это выглядѣло въ большомъ концертномъ залѣ, но здѣсь (сравнительно -- въ довольно большой и высокой комнатѣ) голосъ ея звучалъ юной силой и мощью... Бархатистыя контральтовыя нотки ласкали и мучили, и дрожью впивались мнѣ въ сердце... Лицо Зины вначалѣ было спокойно, но блѣдно; полузакрытые глаза ея мягко мерцали: восторгъ еще не касался артистки; но со второго куплета голосъ ея вдругъ окрѣпъ и зазвучалъ жгучей страстью -- а по лицу прозмѣился, какъ судорога, трепетъ...
Романсъ оборвался. И pояль, какъ набѣгающія волны, волнyясь, договорилъ рокочущими и постепенно стихающими аккордами то, о чемъ говорили пропѣтая фразы...
-- Вамъ не скучно?-- улыбнулась мнѣ Зина.
Не помню -- въ какихъ выраженіяхъ я говорилъ ей о прелести ея голоса, объ удовольствіи и наслажденіи слушать его... Зина слегка усмѣхнулась. А у Костычова горѣли глаза...
-- А! я говорилъ... Она загубила себя! Ей и бросать, то-то, было! Ну, да все, видно, къ лучшему...-- вдругъ оборвалъ онъ.-- Что будемъ дальше?
-- А -- вотъ...-- и Зина смѣнила ноты.
Это былъ чудный романсъ, на слова Пушкина:
Не пой, красавица, при мнѣ
Ты пѣсни Грузіи печальной...
Рыдающая мелодія властно уносила туда -- къ "дальнему берегу", въ невѣдомую "степь" -- къ "чертамъ далекой, бѣдной дѣвы"...
Зина спѣла еще двѣ-три вещи (не помню -- какія), и Костычовъ, лицо котораго было блѣдно, а глаза такъ и сверкали, вдругъ заспѣшилъ и засуетился:
-- Зина, милая, знаешь -- ту? помнишь?-- и рояль, подъ его руками началъ выбрасывать шальные по своей безшабашной удали и разгулу аккорды...
Зина вызывающе вскинула голову и -- вся встрепенувшись -- речитативомъ обратилась къ кому-то:
Ты не спрашивай, не распытывай,
Умомъ-разумомъ не раскидывай...
Какъ люблю тебя, почему люблю,
И за что люблю, и на долго-ли?..
Жгучей, суровой страстью горѣли глаза Зины -- стройной, темноволосой, высокой (она, словно выросла). И я, замирая, охваченный въ ледяныя объятія восторга, содрогаясь весь, слушалъ ее... Бравурный мотивъ затихъ и смирился въ срединѣ, и снова, въ концѣ, вдругъ выросъ и разлился во всей своей сумашедшей удали:
Полюбивъ тебя, я не спрашивалъ,
Не разгадывалъ, не распытывалъ;
Полюбивъ тебя, я махнулъ рукой;
Очертилъ свою буйну голову...
-- Будетъ пока: устала...-- тихо сказала Зина -- и сѣла, и -- снова вдругъ встала: она вся трепетала, и ей надо было двигаться, чтобы успокоить себя, дать выходъ нервному напряженію которыми казалось насквозь было пропитанно ея гибкое, стройное тѣло...
-- Ну-да: ты отдохну "войди въ берега" (усмѣхнулся онъ),-- а я пока проиграю, намну себѣ руку,-- сказалъ Костычовъ и, взявъ гитару, сталъ строить ее...
Дрожащая, плачущая и на что-то, словно, жалующаяся нотка камеpтона, казалось вонзалась и входила въ деку гитары... Взявъ нѣсколько мелодичныхъ, пѣвучихъ аккордовъ, Костычовъ придвинулъ пюпитръ, уложилъ, торопясь, ноты и -- заигралъ...
Не помню я -- гдѣ и когда, но я слышалъ эту мелодію. То -- былъ тургеневскій романсъ "Утро туманное". Рѣдко вообще бываетъ такъ, что мотивъ весь цѣликомъ совпадаетъ и льнетъ къ тексту гармонируя съ колоритомъ и смысломъ положенныхъ на музыку словъ. Обыкновенно -- одно другому или прямо не соотвѣтствуетъ или давитъ одно другое и получается: плохая музыка -- чудныя слова, плохія слова -- чудная музыка. И вотъ именно этого здѣсь и не было: одно дополняло другое. Грустью, болью пережитаго звучали слова; и тѣмъ же мучилась тѣмъ же рыдала и музыка...
Дрожащіе пальцы Костычова, увѣpeнно, смѣло, ползли, извивались по темному грифу -- и рокочущая, вся кружевная мелодія роптала и плакала...
Зина рванулась къ гитарѣ (ее увлекали эти звуки),-- и вся отдалась пѣснѣ. Я -- очарованный -- замеръ въ глухой, жадной мольбѣ къ этимъ сyдорожно-давящимъ, сосущимъ грудь звукамъ: еще! еще! лучше! сильнѣй!.. Я не спускалъ глазъ съ этой группы -- играющаго брата, поющей сестры, залитыхъ мягкимъ свѣтомъ лампы, окутанной палевымъ абажуромъ,-- она, эта группа, была такъ прекрасна... Онъ (я не узнавалъ Костычова), мертвенно-блѣдный, осѣненный кудлатой, черной шапкой волосъ, изъ-подъ которыхъ ножами сверкали раскаленные страстью глаза,-- весь отдался гитарѣ, весь ушелъ въ эту узловатую, цѣпкую руку, которая трепетно-жадно ползла и ходила по грифу... Она -- въ бѣломъ платьѣ своемъ, и сама вся -- блѣднолицая, бѣлорукая -- казалась мнѣ мраморомъ... Но мраморъ этотъ живой былъ -- весь гибкій, трепещущій, озаренный знойнымъ взглядомъ большихъ, черныхъ глазъ...
Стономъ, болью, молитвой и нѣгой рыдала мелодія:--
Вспомнишь обильныя, страстныя рѣчи,
Взгляды, такъ жадно, такъ робко ловимые,
Первыя встрѣчи, послѣднія встрѣчи,
Тихаго голоса звуки любимые...
Такъ говорили слова пѣсни; такъ говорилъ бархатистый голосъ Зины; такъ рокотала гитара... И эти слова, этотъ голосу этотъ перезвонъ и рокотъ струнъ -- сливались и, словно змѣйки, ползли, извивались ознобомъ по тѣлу и впивались мнѣ въ грудь...
И когда послѣдняя фраза романса pастаяла, Костычовъ, задыхаясь и не глядя на Зину, сказалъ:
-- Еще...
И опять зарокотала гитара, и опять изъ красиво раскрытаго рта Зины полился этотъ бархатный голосъ, который ласкалъ, нѣжилъ и мучилъ...
-- Ну, прочь огонь!-- сказала она.-- Теперь -- впотьмахъ и -- послѣднюю...
Я не разслышалъ, что она, торопясь и путаясь въ фразѣ, сказала брату... Лампа и свѣчи были погашены. Стало темно. Вкрадчиво и тихо заговорилъ о чемъ-то рояль... Зарница вспыхнула -- и на мигъ озарила фіолетовымъ свѣтомъ рояль, Костычова (но -- смутно, неясно), и -- стройную, бѣлѣющуюся фигуру Зины, которая вся такъ и метнулась въ глаза мнѣ... И потомъ -- когда она пѣла -- не разъ выступала изъ мрака эта картина...
Нервы мои были напряжены до крайности...
Вотъ что запѣла Зина:
Не скажу никому,
Отчего у меня
Тяжело на груди
Злая грусть залегла...
Грусть и разгулъ,-- этотъ обычный колоритъ Кольцовскаго творчества,-- были въ этихъ словахъ, въ этомъ напѣвѣ. Я послѣ узналъ: это -- была любимая вещь Абашева, а потомъ -- и самой Зины. Но, послѣ разрыва съ нимъ, она этой вещи не пѣла. И вотъ -- почему-то теперь...
Костычовъ мнѣ потомъ говорилъ, что онъ-то вначалѣ ужъ ждалъ и боялся за Зину...
И вотъ (это было какъ-разъ послѣ словъ):
Все прошло ужъ давно,--
Не воротишь назадъ...
Для чего жъ безъ него
Цвѣты стану я рвать?..
Голосъ Зины вдругъ оборвался въ рыданіе...
Рояль зазвучалъ диссонансомъ...
-- Зина! Зина! милая, зачѣмъ такъ? Голубка... сестра...-- молилъ Костычовъ...
Сдавленныя рыданія той смѣшались съ его торопливой, обрывистой рѣчью...
-- Не надо, не надо, милая!...
Зарница вспыхнула -- и я видѣлъ, какъ онъ взялъ ее на руки, какъ жалко, безсильно висѣла бѣлая, голая ручка Зины за спиной брата; и какъ потомъ (въ темнотѣ), тяжело ступая, онъ вышелъ изъ комнаты, унося свою ношу...
Тихо стало.
Звенящая пустота окружила меня. Темно. Жутко...
-----
А часъ спустя (я лежалъ ужъ въ постели), Костычовъ сидѣлъ возлѣ меня и отрывисто говорилъ мнѣ:
-- Нѣтъ, такъ нельзя! такъ нельзя! я не могу такъ... Намъ надо уѣхать отсюда. Мы здѣсь никогда не войдемъ въ берега. Больно ужъ близко. Мы, словно, окружены атмосферой этого событія... Она вонъ мечтаетъ купить эту усадьбу. Но ты видишь -- это совсѣмъ невозможно. Она здѣсь замучитъ себя. О, непремѣнно уѣхать! И подальше куда-нибудь: на Кавказъ, въ Хиву? къ чорту...
Онъ всталъ и зашагалъ по комнатѣ.
-- И знаешь (все время), къ Сашѣ собирается ѣхать...-- сказалъ они довѣрчиво и ласково усмѣхаясь чему-то...
-- Ты -- какъ? Помѣшаешь?
-- Я? Да. То-есть -- нѣтъ... Впрочемъ -- какъ хочетъ! Пускай; даже лучше, пожалуй... (Онъ пошелъ было къ двери -- и снова вернулся).-- И какъ же я не люблю этого человѣка!-- озлобленно вдругъ заговорилъ онъ.-- Онъ здѣсь не при чемъ (я это знаю); онъ не виноватъ; онъ имѣлъ право такъ поступить -- убить себя... Вѣдь, собственно -- что же? Но я-то причемъ здѣсь? Я-то зачѣмъ поставленъ въ необходимость считаться съ результатами этихъ рѣшеній? Здѣсь -- Зина. Тамъ -- Саша. Одну ты ужъ видѣлъ; вотъ еслибъ пришлось посмотрѣть и другую... Тамъ -- хуже. Тамъ нѣтъ противовѣса. Тамъ нѣтъ борьбы, гордости. Тамъ -- одна любовь, одно безысходное, дѣтски-наивное горе... Эхъ, еслибъ ты видѣлъ!-- и онъ неожиданно повернулся и вышелъ...
-----
Не скоро уснулъ я. Впечатлѣнія дня, безпорядочной, пестрой фалангой, толпились въ мозгу,-- и я не могъ перестать интересоваться ими, не могъ перестать разсматривать этотъ, словно, листаемый кѣмъ-то альбомъ оттиснутыхъ въ памяти образовъ, сценъ, положеній... А тутъ -- и гроза надвигалась (запоздалая гроза осени!). Я ждалъ ее, Она проходила надъ домомъ. Ярко вспыхивала молнія. Глухо вурчалъ громъ, сотрясая раскатами небо... Шелъ дождь, барабаня по крышѣ и стегая въ стекла оконъ... И гулко стеналъ, шумѣлъ и шелестѣлъ сбоку садъ...
Одна надоѣдливая вѣтка царапала, шарила стѣну,-- и я не спалъ, а чутко дремалъ: то забывался, то нервно вдругъ вздрагивалъ и приходилъ въ себя. А вѣтка упрямо царапала, шарила стѣну и словно тянулась ко мнѣ...
Я слушалъ, слѣдилъ за каждымъ ея движеніемъ -- и вновь забывался...