ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Мудрость старой пословицы говорить: "человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ". И вотъ -- богъ этой пословицы такъ неожиданно и такъ обидно "расположилъ" всѣ обстоятельства, что я только въ концѣ августа (то-есть, спустя три мѣсяца) могъ завернуть къ Костычовымъ. Я спуталъ поѣздъ -- и -- солнце уже садилось -- когда я завидѣлъ знакомую станцію. Погода стояла прекрасная. Ярко горѣла заря. Но на всемъ лежалъ уже отпечатокъ осени. Поле кое-гдѣ еще пестрило копнами; но -- рядомъ съ ними -- нѣжно уже зеленѣли молодые всходы раннихъ посѣвовъ...
Я вышелъ изъ вагона и -- передавая вещи носильщику -- спросилъ: не найду ли я здѣсь подводы до доктора?-- Тотъ, оказалось, зналъ Костычовыхъ ("Часто здѣсь бываютъ съ сестрицей на станціи"...);-- онъ мнѣ сказалъ, что до нихъ не далеко ("вepсты, этакъ, съ три"); но что подводы теперь не достать мнѣ": время-де рабочее -- и крестьяне "не выѣзжаютъ"...
Я распросилъ о дорогѣ; оставилъ вещи носильщикy, сказавъ, что пришлю за ними; и -- благо недалеко было -- пошелъ пѣшкомъ...
Дорога шла полемъ жнивьями; потомъ -- свернула въ овражекъ, по-росшій кустами дубняка и орешника, и снова выползла въ поле. Поднявшись на взлобокъ, я сразу увидѣлъ деревню (она потянулась низами -- по рѣчкѣ) и -- прямо передо мной -- усадьбу. Изъ-за березъ и липъ сада виднѣлись постройки: домъ, службы. И, судя по примѣтамъ (какъ мнѣ говорили на станціи), и это именно и была та усадьба -- гдѣ жилъ докторъ. Мѣсто было веселое. Садъ упирался въ рѣчку котоpая, серебристой змѣйкой, ютилась подъ сѣнью огромныхъ ракитъ, тополей и кустовъ лозняка. Одна дуплистая верба совсѣмъ приклонилась къ водѣ, моча въ ней сухую, ломкую гриву...
Заря догорала; звѣзды проглянули; стало pосно, прохладно и сыро,-- когда я, свернувъ къ усадьбѣ, узкой тропинкой юркнувшей въ калитку, пробрался въ садъ и -- наугадъ -- направился къ дому. Въ аллеѣ,-- куда я свернулъ -- было глухо, темно...
Я вышелъ прямо къ балкону.
Братъ и сестра (я сразу узналъ ихъ) сидѣли за чаемъ...
-- Костычовъ! Зина!
Та вздрогнула. Костычовъ быстро вскочилъ, уронилъ стулъ -- и тотъ покатился ко мнѣ по ступенямъ...
Минуту спустя, мы ужъ сидѣли за чаемъ.
И (странно!) я сразу почувствовалъ, что... что-то случилось, недоброе... Лица ихъ улыбались мнѣ ласково,-- и я видѣлъ, что и братъ, и сестра были искренно рады... Правда, Костычовъ былъ все тотъ же понурый и замкнутый; и Зина казалась слегка исхудавшей, и лицо у нея стало болѣе блѣднымъ, и губы... (да, да,-- я на нихъ и прочелъ, что не все-то здѣсь ладно),:-- онѣ были молоды, свѣжи, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, холодны, строги и о чемъ-то молчали... О- чемъ же?..
Стало темно. Тихая волна воздуха слабо колебала бѣлую парусину террасы. Кто-то внесъ лампу. Тѣни ночи отошли и сгустились кругомъ... Разбросанный и безпорядочно торопливый разговоръ нашъ сталъ обрываться и обѣщалъ, вотъ-вотъ, перейти въ спокойную и связную бесѣду...
-- А знаете...-- сказала вдругъ Зина, какимъ-то особеннымъ звенящимъ голосомъ... (Вотъ оно!-- встрепенулся я) -- Абашевъ... Вы помните? Онъ -- застрѣлился...
По блѣдному липу Зины быстро скользнула едва примѣтная судорга...
-- Да,-- и блажь, и капризъ, и потребность играть нервами -- все это кончилось этимъ...
-- Зина,-- тихо сказалъ Кюстычовъ:-- послушай вѣдь это-жъ жестоко.
Ты знаешь что я не любилъ и не люблю Абашева. Но я, говоря такъ, и раньше... Ты помнишь?-- обернулся ко мнѣ, онъ -- тамъ -- въ номерѣ?
-- Да, помню.
-- ...я и тогда говорилъ не совсѣмъ такъ. Я рисовалъ этой фразой Абашева только отчасти, только до нѣкоторой степени... Да и наконецъ -- возбужденно задергалъ плечомъ онъ:-- человѣкъ этотъ умеръ, его нѣтъ; и вынуждать говорить о немъ меня, который не любилъ его, я думаю, что это -- не совсѣмъ... умѣстно!-- Но, вѣдь и я говорю въ той же мѣрѣ -- вскользь и "до нѣкоторой степени",-- спокойно отвѣтила Зина.-- И я не только лично къ тебѣ отношу свой упрекъ: такъ думали многіе. И ты извини, если я... вѣдь...
Зина вдругъ встала -- и вышла...
Я видѣлъ -- какъ исказилось лицо у нея, какъ вздрогнули и затрепетали ея приподнятыя плечи...
Костычовъ быстро всталъ и рванулся за ней, но -- раздумалъ присѣлъ, снова всталъ и заходилъ по комнатѣ...
Жутко мнѣ, стало...
Бѣлая парусина тихо зыбилась и выгибалась по вѣтру...
-- Когда это было?-- не громко спросилъ я.
-- Въ концѣ іюня.
-- Значитъ, я его видѣлъ за мѣсяцъ, передъ...
-- Да. Меньше даже...
-- Но -- какъ? почему? Ты не знаешь?
-- Не знаю. Тяжело было жить, вѣроятно,-- отрывисто рубилъ Костычовъ, стоя въ полуоборотъ ко мнѣ (онъ оперся о перила террасы, и, запрокинувъ кудлатую голову, глядѣлъ въ небо)...
-- Онъ одинокій?
-- Нѣтъ. Мать есть, сестра (только они не живутъ, то-есть -- не жили вмѣстѣ); и потомъ -- онъ женатый...
-- Какъ?-- удавился я.
-- Да. То-есть -- нелегально женатый. Видишь ли, въ усадьбѣ у нихъ жила дѣвушка -- какая-то дальняя родственница Абашевыхъ, изъ простыхъ, сирота. Нянюшка Абашева (милая старуха!), когда умерла мать Саши (это -- она и есть), пріютила у себя это Сашу. Я ужъне знаю -- какъ это тамъ.
Но только она попала сюда. И жила здѣсь, и выросла. Потомъ пріѣ"халъ Абашевъ. Она была за хозяйку. Вотъ...
-- Ты видѣлъ ее?
-- О, да! И раньше, и теперь. Она сейчасъ въ ужасномъ положеніи.
Ну, и ѣзжу туда каждый день -- навѣщаю. При ней эта нянюшка -- Никитична. Мать и сестра Абашева (я говорилъ тебѣ) здѣсь не живутъ. У нихъ свое имѣніе, и -- далеко отсюда (въ Пензенской губерніи). И вообще -- отношенія у нихъ были натянутыя. Они почти не встрѣчались. Онъ жилъ съ няней, которую очень любилъ, и съ Сашей. И, знаешь, удивительное существо эта Саша! Да. Я вотъ -- и не видалъ такихъ. Красавица! И -- главное -- рѣдкой души женщина. Обаятельна она до поразительности... Она вотъ -- почти совсѣмъ необразованная, хотя и совсѣмъ ужъ не та, какой была раньше (вліяніе Абашева сказалось, конечно), то-есть -- получилось нѣкоторая шлифовка. Ну, такъ вотъ -- встрѣться съ ней я, ты (всякій) -- и женились бы... Право. Я не видалъ такихъ...
Онъ помолчалъ.
-- Да... Странная вещь -- жизнь! И Абашевъ...-- онъ дернулъ плечомъ и сдѣлалъ нерѣшительный жестъ рукой.-- Больное мы переживаемъ время: и жизнь ненормальна, и мы ненормальны...
Въ дверяхъ показалась Зина. Виновато улыбнувшись брату, она подошла къ нему, тихо коснулась рукой его головы, и -- словно рѣшивъ, что здѣсь поймутъ и безъ словъ -- обернулась ко мнѣ:
-- Я немножко нездорова въ послѣднее время. То-есть -- давно уже... Нервы... И мой братишка лечитъ, лечитъ ихъ...
-- А ты,-- недовольно буркнулъ тотъ,-- портишь, портишь ихъ... Зина снова коснулась его головы и на этотъ разъ не скоро взяла свою руку, лаская и путая его кудлатые волосы...
Разговоръ на минуту замялся. Потомъ незамѣтно скользнулъ къ злобѣ дня, и мы -- вначалѣ фальшиво и дѣланно, а потомъ горячо и искренно -- заговорили о голодовкѣ, которая была такимъ недавнимъ и такимъ ужаснымъ "вчера"... Братъ и сестра говорили, какъ очевидцы; я передавалъ впечатлѣнія издалека. И всякій разъ, когда разговоръ обѣщалъ перейти къ "итогамъ и выводамъ", Костычовъ обрывалъ и торопливо давалъ ему иное теченіе... Зина и я уступали. И мнѣ все казалось, что темные, бархатистые глаза Зины безъ словъ говорили мнѣ: да -- обойдемте, не надо...