ХСІІ.
Сегодня...
(О, мой Никто! никогда-то человѣкъ не знаетъ и не предвидитъ того, что ждетъ его завтра... Странная, право, эта Книга -- Жизнь, которую мы листаемъ, день за день, страницу за страницей... Иногда, страница эта сѣра и буднична, какъ сѣръ и скученъ осенній дождливый денекъ. Иногда,-- бываетъ и это,-- онъ потрясетъ и ожжотъ васъ огнемъ счастья, да -- такъ, что вамъ покажется, что грудь ваша тѣсна и не выдержитъ... А бываетъ и такъ, что мрачный и погребальный тонъ этихъ письменъ оледенитъ ваше сердце -- и пожалѣешь невольно, что живъ и давно ужъ не умеръ... А то, вдругъ, откроешь такую страницу, что -- руки только разставишь: откуда, дескать, сіе?.. Такъ вотъ и нынче...)
Все это случилось, какъ разъ послѣ того, какъ я вернулся утромъ отъ Зины...
Сейчасъ вотъ -- ночь. Точнѣе -- утро (разсвѣтаетъ уже...). То-есть -- прошелъ уже цѣлый день, на фонѣ котораго судьбою, случаемъ (не знаю, право, кто этимъ завѣдуетъ) написанъ странный и неожиданный эпизодъ,-- эпизодъ, которымъ, можетъ быть, и допишется эта длинная книга, которую я зову своей жизнью... И все-таки грудь моя и сейчасъ все еще дрожитъ и замираетъ отъ счастья... О, да -- и послѣдующія впечатлѣнія даже, несмотря на всю несуразность и грубость, не въ силахъ были заглушить во мнѣ эту мелодію жизни... Мнѣ стоитъ только закрыть глаза -- и опять я цѣлую эти скульптурныя, бѣломраморныя колѣна Зины; мои руки опять обвиваютъ это стройное, гибкое тѣло; я слышу нѣжный, прерывистый шопотъ и утопаю въ бархатистомъ мракѣ полузакрытыхъ, нѣжно мерцающихъ глазъ...
Да,-- а часъ спустя (я только что вернулся отъ Зины и сидѣлъ на балконѣ), мнѣ сказали, что кто-то пріѣхалъ. Я вышелъ встрѣтить -- и вздрогнулъ отъ неожиданности: то -- былъ Линицкій.
Мы поздоровались.
-- Я къ вамъ по дѣлу...-- сказалъ онъ и -- оглянулся.-- Я хотѣлъ бы быть вполнѣ увѣренными, что насъ никто не услышитъ...
-- Да?-- удивился я.-- Въ такомъ случаѣ -- пожалуете...-- и я отворилъ ему дверь кабинета.
Предчувствіе чего-то недобраго охватило меня...
Лицо Линицкаго было очень блѣдно, но совершенно спокойно.
Мы сѣли.
-- Чѣмъ могу служить?-- спросилъ я.
-- А вотъ чѣмъ...-- не торопясь и, видимо, старательно выбирая и взвѣшивая каждое слово, началъ Пиницкій.-- Я прежде всего, просилъ бы дать мнѣ высказаться и не перервать меня. Дѣло въ томъ что помѣшавъ мнѣ договорить до конца, вы будете не въ состояніи уяснить себѣ всѣ обстоятельства дѣла. "это очень важно. Не съ точки зрѣнія моихъ интересовъ (съ этимъ вѣдь конечно, считаться не стали бы), а въ интересахъ Зинаиды Аркадьевны...
-- Очень васъ слушаю.
-- Вчера...-- началъ Линицкій, и по губамъ его скользнула судорожная дрожь, которая, и потому во время послѣдующаго разговора, не переставала кривить его тонкія, нервныя губы.-- Вчера, я имѣлъ случай убѣдиться въ томъ, что отношенія ваши съ Зинаидой Аркадьевной настолько рѣзко выражены, что исключаютъ всякую возможность сомнѣнія. Я совершенно случайно видѣлъ, какъ вы ее несли на рукахъ... Я шелъ просить ее повторить арію Миньоны, и встрѣтился съ вами... Вы не видѣли меня: я свернулъ въ Сторону.... съ аллей.... Я безумно люблю эту дѣвушку -- и такъ, даромъ, безъ борьбы, я не уступлю ее вамъ...
-- Все это очень страшно, г. Линицкій. Но, простите, мнѣ, прежде всего, хотѣлось бы знать: чего вамъ, собственно, отъ меня надо?
-- Мы будемъ съ вами стрѣляться.
-- Развѣ? Вы такъ полагаете?-- невольно усмѣхнулся я.
-- Не полагаю, а убѣжденъ въ этомъ!
-- Но, вѣдь, для этого, прежде всего надо заручиться моимъ согласіемъ -- разъ. И два -- признать за вами право, помимо вашей развязности, смѣть дѣлать мнѣ подобнаго рода предложенія. И я не даю вамъ на это согласія, и не признаю, да и не могу признать, за вами этого права, Я мало интересуюсь тѣмъ -- кого и какъ вы тамъ любите (хотя бы даже и "безумно", какъ вы изволите выражаться); и -- поймите -- я всячески не могу быть отвѣтственнымъ въ томъ, что вы неудачно любите. Согласитесь: вы такъ же неудачно можете держать и экзаменъ (въ ту же Консерваторію, положимъ), при всемъ даже самомъ "безумномъ" желаніи выдержать этотъ экзаменъ. Но, это еще не значитъ, что вы имѣете право звать съ вами драться всѣхъ тѣхъ, кто держалъ этотъ экзаменъ и выдержалъ...
-- Перестаньте болтать вздоръ! Неужели же вы думаете, что ваше краснобайство будетъ имѣть для меня какую-нибудь цѣностть? Признать, или не признать за мной право... Но, кто же въ этомъ нуждается? Ужъ не я ли? И какой, подумаешь, поборникъ правъ!.. Ну, а ваша вчерашняя болтовня на тему, "человѣка человѣкъ"? Или, еще лучше,-- по поводу "поѣданья стариковъ и старушекъ"? Это какъ же? Одна изъ иллюстрацій признанія чьихъ-то правъ, что ли? Или просто -- красивая болтовня набившаго въ этомъ руку барина? А если нѣтъ,-- такъ почему же это вы рѣшили, что только я, по отношенію васъ, и долженъ стоять на вполнѣ обоснованномъ, да еще вами признанномъ правѣ? Какой авторитетъ, подумаешь! Вы то, сударь, справлялись съ "правами", облекаясь въ костюмъ "шакала", какъ вы сами изволите выражаться? Или это только для меня, а не для васъ законы писаны? Мое право... Но я люблю эту дѣвушку, и не могу, и не хочу уступить ее вамъ! Ни за что! Слышите? Ни за что! Вотъ, и все мое право. Вы тоже имѣете право быть трусомъ и пытаться укрыться за ширму жиденькихъ словъ. Но для меня это -- просто карточные домики, и я легко ихъ сдуваю съ дороги... Вы не хотите драться? Я васъ заставлю. Чѣмъ?-- спросите вы. А тѣмъ, что при первомъ вашемъ появленіи у Костычовыхъ, я при всѣхъ (слышите ли? при всѣхъ! и при Зинаидѣ Аркадьевнѣ!) дамъ вамъ пощечину...
-- Но, тогда, я васъ просто убью, какъ собаку!-- отвѣтилъ я, чувствуя, что я перестаю владѣть собой, и задыхаюсь отъ бѣшенства...
-- Возможно. Если только сумѣете. Сказать, вѣдь, легче, чѣмъ сдѣлать. А не сумѣете вы -- сумѣю, можетъ быть, я, то-есть убью, какъ собаку васъ -- я. Но, даже если вы и убьете меня,-- что будетъ потомъ? Вы о результатахъ подумали? Будетъ слѣдствіе, процессъ, и на судѣ будутъ трепать имя Зинаиды Аркадьевны... Или вамъ это мало интересно? Вамъ не дорога и она, разъ предстоитъ стать передъ дуломъ револьвера? Такъ, что ли? Съ другой же стороны -- въ томъ случаѣ, если вы примете мой вызовъ, все устроится проще. И вы, и я -- оставимъ записки, что, дескать, просимъ никого не винить въ нашей смерти, ну, и т. д. Словомъ: мы симулируемъ простое самоубійство. И, такимъ образомъ, вопросъ будетъ исчерпанъ. Итакъ, сударь,-- что же вы мнѣ скажете?
-- А то, что я принимаю ваше предложеніе. Вотъ что. И не потому только, что я этимъ гарантирую неприкосновенность дорогого мнѣ имени (хотя, не скрою, соображеніе это идетъ первымъ угломъ); но и вообще, по-своему, вы правы: можно смотрѣть и такъ.
-- Ну, вотъ, и прекрасно. Теперь: дальнѣйшія условія...
-- Пожалуйста.
-- Каждому дается три выстрѣла. Разстояніе десять шаговъ.
-- Согласенъ.
-- Секунданты... Вамъ не откажетъ, надо думать, Сагинъ въ этой услугѣ?
-- Надѣюсь.
-- А у меня будетъ Крыгинъ.
Я не могъ не улыбнуться...
-- Почему же не Обжинъ?
-- Онъ будетъ въ качествѣ доктора.
-- Словомъ: по всѣмъ правиламъ искусства... Они уже знаютъ объ этомъ?
-- Знаютъ.-- И -- о причинахъ дуэли?
-- Конечно.
-- Все такъ. Но, чѣмъ же мы будемъ стрѣляться? У меня дуэльныхъ пистолетовъ нѣтъ. Есть парные револьверы (Змитта и ІЗессона. Я ихъ купилъ передъ отъѣздомъ изъ Петербурга и еще не стрѣлялъ изъ нихъ. Вся разница между ними та, что одинъ изъ нихъ съ автоматическимъ подъемомъ курка, а другой -- нѣтъ. Да вотъ...
Я вынулъ изъ шкафа ящикъ, открылъ и показалъ револьверы Линицкому. Въ красивомъ ящикѣ, на мягкомъ красномъ бархатѣ, сверкающіе, какъ серебро, они такъ нарядно выглядѣли...
Онъ бѣгло осмотрѣлъ ихъ.
-- Есть и пули, конечно?-- разсѣянно спросилъ онъ.
-- Да; и, въ стальной оболочкѣ даже...
-- Ну, вотъ, и все. Намъ остается назначить только время и мѣсто...
-- А это мы сдѣлаемъ такъ. Завтра утромъ вы пришлете сюда Крыгина (одного или съ Осокинымъ, какъ вы хотите). Здѣсь все и обсудимъ совмѣстно. Пріѣзжайте и вы...
-- Нѣтъ. Зачѣмъ же?
-- Какъ угодно. Да!-- спохватился я.-- Я бы просилъ, то-есть, это даже мое требованiе, чтобы Зинаида Аркадьевна ничего объ этомъ не знала.
-- О, да! Это и мое тоже желаніе.
-- Да; но для этого надо, чтобы и братъ ея такъ же не зналъ....
-- Конечно. Онъ и не знаетъ.
-- А на скромность Крыгина и Обжина вы вполнѣ полагаетесь, а?
-- Безусловно.
-- Скажите: они сразу были согласны участвовать въ этомъ?
-- Нѣтъ. Я настаивалъ на пяти шагахъ разстоянія... Они отказались.
-- А на десяти согласились?
-- Нѣтъ. Они настаивали на 20 и 15-ти. И оставили этотъ вопросъ пока открытымъ, до васъ...
-- Да? Такъ вотъ, вы и передадите имъ, что я согласенъ и на десять. Линицкій, молча, поклонился.
-- Да! Есть у меня, г. Линицкій, и еще одно соображеніе. И вотъ какое. Скажите: если мы съ вами отдѣлаемся, сравнительно, легко, то-есть -- ни вы, ни я не будемъ убиты,-- скажите: вы не станете осаждать меня новыми требованіями? то-есть -- стрѣляться опять, и опять.
-- Нѣтъ...-- не сразу отвѣтилъ онъ.
-- Но, почему же?
-- А такъ: не судьба, значитъ! Все имѣетъ свои границы. И вы... вы, какъ бы, купите право на это...
-- Понимаю. То-есть если ужъ "жизнь жертвъ искупительныхъ проситъ", то счастье, поди, и -- подавно!
Онъ не отвѣтилъ.
Мы встали.
-- Итакъ: до завтра?-- сказалъ онъ.
-- Нѣтъ,-- до послѣ-завтра. Завтра, утромъ вопросъ этотъ имѣетъ еще быть вполнѣ выясненнымъ...
Мы, издали, поклонились другъ другу и, молча, разстались...