LVII.
На другой день, выйдя къ чаю,-- который на этотъ разъ былъ приготовленъ въ гостиной,-- я положительно не узналъ нашей столовой: она была превращена въ какую-то химическую лабораторію. Саша (которая и была главнымъ лаборантомъ), няня и, урывками, три ихъ помощницы: повариха, толстая, и круглая, какъ арбузъ, старуха, очень похожая на безбородаго скопца въ юбкѣ; двѣ служанки -- Дуняша и Наташа,-- всѣ онѣ поглощены были обычной пасхальной стряпней: красили яйца, мѣсили куличи и готовили два творога -- "бѣлый" и "красный".
Я поторопился покончить съ чаемъ и примостился въ столовой -- смотрѣть... и вообще очень люблю наблюдать за погруженными въ свою, спеціально женскую, хлопотню хозяйственныхъ заботъ женщинъ: шьютъ ли онѣ, стряпаютъ ли что -- все-равно. Я люблю эту серьезность и важность, которыя вносятъ онѣ въ свою кропотливую работу; люблю эту искренность переживаній ихъ маленькихъ удачъ и огорченій, эту наивную вѣру въ серьезность ихъ дѣла... Я могу часами сидѣть, какъ очарованный, не двигаясь съ мѣста и не спуская съ нихъ глазъ, наблюдать ихъ. На этотъ разъ интересъ наблюденій осложнялся и тѣмъ, что Саша была слишкомъ прекрасна. Въ ситцевомъ темненькомъ платьицѣ и ослѣпительно-бѣломъ фартучкѣ, кокетливо прикрывающемъ ея "классически-скудную" (какъ говаривалъ Гейне) грудь и стройную, бедристую фигуру дѣвушки; съ засученными рукавами, которые, выше локтей, открывали ея рѣдко-прекрасныя руки; уставшая и порозовѣвшая отъ работы (она сбивала что-то веселкомъ въ кастрюлѣ); съ упавшими на милое личико завитками упрямо-курчавыхъ волосъ; вся порывъ и движеніе,-- она была великолѣпна...
Хлопоча у стола и безпрестанно мѣняя позы, она невольно демонстрировала пластичность всей своей фигуры и всю непринужденность ея граціи. И потомъ: эти руки,-- нагота ихъ пьянила меня... Прекрасно сформированныя -- тонкія въ кисти, съ изящно выточенными локотками, онѣ, правда, были слегка тяжеловаты выше локтей; но и это -- какъ и ростъ Саши -- было однимъ изъ ея "божественныхъ недостатковъ". Я не люблю худыхъ рукъ и вообще -- худыхъ женщинъ. (О, мой Никто! хорошо, что ты только одинъ и слышишь меня. Иначе -- развѣ я рѣшился бы сказать такъ! О, Богъ мой! что бы я дѣлалъ тогда съ презрѣніемъ и злобой всѣхъ тощихъ клячъ-женщинъ?)
Послѣ вчерашней милой "расплаты" за церковь, Саша все еще, видимо, волновалась и избѣгала смотрѣть на меня. И всякій разъ, какъ глаза наши встрѣчались, она смущалась, розовѣла и тупилась... Все это было очень мило, и такъ шло къ ней, что я не спускалъ съ нея глазъ...
-- А, знаете,-- не утерпѣлъ и сказалъ я:-- вы очень мило хозяйничаете. Я вотъ -- смотрю и любуюсь. И потомъ: какъ къ вамъ идетъ этотъ бѣленькій фартучекъ...
-- Да?
-- А вы и не знали?
-- Нѣтъ. Да и что знать? Бѣлое идетъ всѣмъ,
-- То-то, ты съ утра и вертѣлась все передъ зеркаломъ,-- сказала вдругъ няня. (Старуха любила конфузить красавицу-дѣвушку, въ которой "души не чаяла", и -- добродушно дразня и заставляя краснѣть Сашу -- сама же исподтишка, и любовалась ею.)
Вотъ и сейчасъ...
Саша такъ и вспыхнула.
-- Ну, зачѣмъ же вы такъ? Зачѣмъ говорите неправду? Когда жъ я "вертѣлась"?
-- Какъ: "когда"?-- наступила старуха.-- Вошла я нынче утромъ,-- обернулась няня ко мнѣ:-- думаю: "аль, она не вставала еще"? Смотрю: а она ужъ въ гостиной -- передъ зеркаломъ съ фартукомъ пляшетъ: и такъ повернется, и этакъ; и повыше его, и пониже приколетъ... Ну, думаю: Богь -съ ней. Извѣстно: дѣло молодое, и сама на себя не насмотрится. А ей-то ужъ (тьфу! тьфу!-- заплевала старуха:-- не сглазить бы какъ!),-- ей-то и Богь такъ велѣлъ: красавица, дѣвоа!...
-- Правда, правда, няня,-- красавица!
Саша совсѣмъ растерялась, покраснѣла до слезъ и -- убѣжала изъ комнаты...
-- Ну, теперь мнѣ достанется. Будетъ мнѣ, старой, теперь на орѣхи!-- усмѣхнулась старуха и поплелась вслѣдъ за ней...