LXVIII.
...Прошли двѣ недѣли. Нѣтъ, не прошли, а пролетѣли, промчались, скользнули, какъ мигъ... Мнѣ грустно. Опять привычная тоска давитъ мнѣ грудь. Упрямо мороситъ мелкій, чисто осенній дождь. По небу безъ конца бѣгутъ тяжелыя свинцовыя тучи. Угрюмо качаются мокрыя деревья сада... Сашѣ съ утра нездоровится, и она лежитъ у себя въ комнатѣ. Я одинъ. И вотъ, набрасывая эти строки, т.-е. привычно бесѣдуя съ своимъ Никто, я чувствую, что никогда ужъ не буду такъ счастливъ, какъ въ эти короткіе, быстро мелькнувшіе дни...
...счастливые дни,
Какъ вешнія воды, промчались они...
Въ многотомной книгѣ жизни каждаго человѣка, книгѣ, которая пишется начерно, сразу и безъ поправокъ (она -- сплошь импровизація),-- ихъ очень немного, этихъ "счастливыхъ дней"... Оттого-то я съ грустью сейчасъ и перелистываю эти страницы и жадно всматриваюсь въ нихъ, въ эти блѣдные негативы (а память наша и есть не что иное, какъ архивъ негативовъ всѣхъ нашихъ переживаній). И пускай тамъ саркастически иронизируетъ Мефистофель у Гете:--
...Прошло? Вотъ звукъ пустой...
"Прошло" и "не было" -- равно между собой...
Съ точки зрѣнія Чорта, оно, можетъ быть, такъ и есть. Но мы, люди, знаемъ, что, если, съ одной стороны, это наше прошло тѣмъ только и отличается отъ холоднаго, пустого не было, что оставляетъ по себѣ трепетныя тѣни воспоминаній (подъ часъ и очень грустныхъ), то, съ другой стороны, фондъ этихъ воспоминаній и есть тотъ единственный ресурсъ, которымъ только и располагаемъ мы, такъ какъ внѣ этого эха прошлаго у насъ ничего нѣтъ. И мы этихъ "трепетныхъ тѣней" ни за что и никому не уступимъ...
Меня вотъ сейчасъ обступаютъ тѣни прожитыхъ мною двухъ недѣль.
Онѣ окружаютъ меня хороводомъ пугливыхъ призраковъ, и я всматриваюсь въ нихъ, я вслушиваюсь въ ихъ тихій и вкрадчивый шопотъ... Я знаю: онѣ меня никогда не оставятъ; онѣ пойдутъ за мной вслѣдъ, куда бы я ни пошелъ; и въ тяжелыя минуты жизни (а ихъ, вѣдь, поди, незанимать стать!) я позову ихъ -- и онѣ послушно придутъ, и опять я буду видѣть и слышать ихъ...
Вотъ эти тѣни...
------
...Мы цѣлые дни неразлучны. Съ утра мы обыкновенно уѣзжаемъ въ лѣсъ, и остаемся тамъ до обѣда. Въ лѣсу мы одни, и намъ никто не мѣшаетъ. Пріютившись гдѣ-нибудь въ тѣни липъ и березъ, мы цѣлыми часами сидимъ, прижавшись другъ къ другу, и смотримъ, какъ тихо плывутъ облака, какъ трепетно движатся тѣни въ лѣсу, какъ золото солнца вливается сверху въ просвѣта деревьевъ и вяжетъ узоры внизу, по зеленой травѣ... Иногда, обвивая руками колѣна моей Дріады, я, усталый, прилягу; а она, распустивъ свои чудные волосы, шаловливо закроетъ ими лицо мнѣ, и я жадно вдыхаю ароматъ этихъ душистыхъ волосъ и, словно запутавшись въ нихъ, беззаботно дремлю подъ ихъ прохладною тѣнью... Я вспоминаю невольно строфу изъ Щербины и тихо-тихо самъ себѣ декламирую, вплетая музыку словъ въ вкрадчивый шорохъ лѣса...
Cаша, гибко склоняется низко ко мнѣ. и прислушивается...
-- О чемъ это вы? А я думала вы уже спите...
-- Да, да,-- отвѣчаю я.
-- Какъ? спите и шепчете?
-- Да.
-- О чемъ же?
-- О васъ. Слушайте:
...подъ говоръ ея тихострунный
Все дремать, не смыкая очей,
Иль заснуть, и косой златорунной
Свои вѣки закрыть отъ лучей...
Она смѣется и еще плотнѣй прикрываетъ меня нѣжными спиралями "золоторунныхъ" кудрей...
-- Спите...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Вечерній чай мы пили въ томъ же лѣсу. Мы уѣзжали впередъ въ фаэтонѣ. А съ самоваромъ, посудой и всѣми матеріалами для кулеша и яичницы впередъ высылалась подвода. Каждый разъ выбралась новая и незнакомая еще намъ полянка, съ красивыми группами деревьевъ и кустами орѣшника. То это были густолиственныя липы; то длинногривыя березы; то нервныя, трепетныя осины, съ прямыми, какъ колонны, зеленовато-стальными стволами.
Разстилались коверъ, скатерть. Разводился костеръ для кулеша и яичницы. Въ тѣни деревьевъ, къ телѣгѣ, ставились лошади, покрытыя отъ комаровъ попонами. Тутъ же, сбоку, въ кустахъ, паслась и рабочая лошадь. Кучеръ, Тимофей Ивановичъ (большой любитель этихъ поѣздокъ), возился съ костромъ и пристраивалъ на крючкѣ котелокъ для кулеша, который онъ и готовилъ. Это былъ восхитительный "полевой кулешъ", съ саломъ, "картошкой" и дымкомъ...
Саша разводитъ самоваръ; а моя красавица Эльфа хлопочетъ съ чайной посудой... А я, полулежа на коврѣ, смотрю на все это и любуюсь красивыми нѣдрами лѣса и этой движущейся группой людей; слѣжу за курчавымъ дымкомъ костра; наблюдаю за перистыми облаками неба; всматриваюсь въ капризныя кривизны стволовъ наступавшихъ деревьевъ и красивыя головы запряженныхъ въ фаэтонъ лошадей, и слушаю: какъ кукуетъ кукушка, манерно кричитъ иволга и -- гдѣ-то близко -- нѣжно воркуетъ горлица...
Золотистый погожій вечеръ мало-по-малу блѣднѣетъ. Сыроватымъ холодкомъ уже вѣетъ изъ лѣса. Неувѣренно сверкнула первая звѣздочка... Отъ костра зароились пугливыя тѣни...
Кулешъ готовъ...
И, Боже мой, какъ хорошо его ѣсть въ лѣсу, у костра, на росной травѣ, отмахиваясь отъ надоѣдливыхъ, жужжащихъ кругомъ комаровъ... Какъ хорошъ этотъ привкусъ дымка...
Темно уже, совсѣмъ уже ночь, все небо дрожитъ миріадами звѣздъ и стелетъ небрежно кому-то свой Млечный Путь, когда мы, шажкомъ, выѣзжаемъ изъ лѣса... Я прижимаю къ себѣ свою красавицу Эльфу и -- благо темно, и никто насъ не видитъ -- цѣлую ея холодныя, блѣдныя щечки, ея теплыя губки, ея роскошные волосы....
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Иногда, не заѣзжая домой, очарованные красотой ночи, мы проѣзжаемъ уснувшимъ селомъ на широкій и гладкій, какъ выгонъ, "большакъ", и быстро несемся куда-то впередъ -- въ бархатистую синеву ночи...
Вѣтеръ ласково вѣетъ въ лицо...
Въ нависшей надъ нами безднѣ дрожатъ и лучатся звѣзды... По сѣверу нѣжно отливаетъ радужный отблескъ зари, которая не гаснетъ всю ночь...
Кругомъ -- ржаныя поля. Пахнетъ полынью. Кричатъ коростели. И далеко въ полѣ, въ "ночномъ", горитъ одинокій огонекъ зажженнаго кѣмъ-то костра...
-- Смотрите...-- говоритъ Саша.-- Какъ въ пѣснѣ:
Горитъ въ полѣ огонечекъ...
И нѣжное крыло грусти коснется насъ двухъ и заставитъ тѣснѣе и ближе прижаться другъ къ другу... О, такъ мнѣ не страшно! Я тѣснѣй и тѣснѣй прижимаю къ себѣ это гибкое, стройное тѣло,-- и мнѣ тепло и отрадно, и вѣтеръ мнѣ шепчетъ о счастьѣ, и мнѣ кажется даже, что и далекія звѣзды:
Ласковымъ взоромъ глядятъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...А поздно, ночью, когда все затихаетъ въ домѣ, я осторожно поднимаюсь въ свѣтелку-теремъ, гдѣ меня ожидала моя Царь-Дѣвица... Меня встрѣчала высокая, стройная фигура въ бѣломъ... Голыя, нѣжныя женскія руки ласково обвивали мнѣ шею...
-- Милый, желанный мой...-- тихо-тихо шептали мнѣ теплыя губки, страстно цѣлуя меня...
И я на рукахъ уносилъ свою милую ношу...
И какъ незамѣтны, и какъ обидно коротки были эти тихія, лѣтнія, синія ночи!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Разъ, помню, я не хотѣлъ уходить. А пора уже было: на востокѣ давно уже стыдливо алѣла заря...
-- Идите, милый! Пора: домъ скоро придутъ убирать...-- говорила мнѣ Саша и сама же меня не пускала...
Мы стояли у открытой балконной двери. Тонкая рубаха скульптурно облегала ея великолѣпное тѣло и мелко драпировала его. Она была обворожительно хороша. Курчавые волосы ея разбѣжалксь по нѣжнымъ, голымъ плечамъ... Розоватый свѣтъ зари заливалъ ее всю -- и она сама казалась зарей...
-- Боже мой, какъ вы прекрасны... Вы -- Эосъ.
Она сдѣлала отрицательный жестъ головой: не понимаю, дескать...
-- Эосъ -- заря,-- указалъ я на небо.-- Помните? (Я читалъ это вамъ.)
"Встала изъ мрака младая съ перстами пурпурными Эосъ"... Но, знаете, она, богоравная, не знала никакихъ драпировокъ... Да, она не скрывала своего божественнаго тѣла...
Я шагнулъ къ ней, и, неожиданно для нее, отстегнулъ запонки на плечахъ ея тонкой рубахи...
Рубаха скользнула внизъ...
Саша вскрикнула -- и закрыла руками лицо...
Заря залила ее розовымъ свѣтомъ...
О, она покраснѣла отъ зависти...
Я упалъ на колѣни и со слезами восторга покрывалъ поцѣлуями это божественное тѣло другой, равно прекрасной и никому невѣдомой Эосъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Въ одну изъ такихъ чудныхъ ночей, съ неугасающими зорями неба, которыя радужно отливали на сѣверѣ, я, усталый отъ ласкъ, уснулъ на груди своей Эосъ...
Какъ сладко спалось мнѣ., Когда мы проснулись, въ окна нашей уютной свѣтелки глядѣлъ голубой, яркій день.
Саша испуганно всплеснула руками:
-- Смотрите: десяти часовъ!-- показала она мнѣ свои крохотные часики, которые, словно посмѣиваясь, упорно шептали намъ: "десять-десять-десять"...-- Боже мой! теперь всѣ давнымъ-давно ужъ проснулись... Слышите? Чай ужъ готовятъ... Теперь всѣ-всѣ узнаютъ...
--Ну, и что же? Или вы не хотите, стыдитесь быть моей женушкой -- да?
Саша вспыхнула...
-- Нѣтъ. Но, мнѣ... все-таки, стыдно...
-- Но чего же? Стыдятся только дурного. А мы съ вами ничего дурного не дѣлили. Узнаютъ? Ну, и пускай! И не надо даже скрывать. Вѣдь, если я не везу васъ сейчасъ въ церковь, такъ потому только, что чувствую непреодолимое отвращеніе ко исѣмъ этимъ поповскимъ обрядамъ. Только поэтому.
Она довѣрчиво слушала и улыбалась мнѣ розовой, милой улыбкой...
Я взялъ ее на руки и, раскачивая, словно ребенка, носилъ эту милую ношу по комнатѣ...
-- Пустите...-- шептала она, вся прижимаясь ко мнѣ и обвивая мою шею руками.-- Развѣ такъ можно? Видите: какая я большая и тяжелая,.
Пустите!
-- О, да, моя милая женушка,-- васъ далеко не унесть! Правда, у васъ чудныя, маленькія ножки; но все же: "послѣ нихъ цвѣты не поднимутъ своихъ головокъ",.-- сказалъ я, ставя ее на ноги.
Сквозь тонкое полотно ея рубахи, на фонѣ яркаго свѣта окна, ясно выступали контуры ея чуднаго тѣла...
-- О, моя Эосъ!..
И я не скоро ушелъ изъ свѣтелки...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
------
Вотъ онѣ -- эти "трепетныя тѣни" изъ обступившаго меня хоровода образовъ, темы которыхъ вливаются въ тѣсныя рамки слова, т.-е. о которыхъ можно сумѣть разсказать. Фаланги иныхъ надо было бъ писать кистью. Остальные -- темы для музыки... О, да, компетенція мастера слова имѣютъ границы,-- о чемъ забываютъ. Оттого-то, подчасъ, неопытныя руки и насилуютъ художественныя темы, втискивая въ рамки слова то, что съ наибольшимъ удобствомъ можно было бы писать кистью, а то и просто сыграть на роялѣ...