LXVII.
Утро. Я только что искупался въ рѣкѣ...
Какъ чиста и прозрачна была эта вода, какъ глубоко это синее небо, и какъ безмятежно въ небѣ тянулась гряда облаковъ, а въ рѣкѣ отражались деревья, кусты и осока береговъ... Я умышленно медлилъ и тянулъ время,-- я не могъ оторваться отъ этой картины лазурнаго, яснаго утра...
Съ пріятнымъ ощущеніемъ чистоты, свѣжести и холодка во всемъ тѣлѣ, я торопливо шагалъ по усыпанной свѣжимъ пескомъ аллеѣ сада къ дому. Пятнистая сѣтка трепетной тѣни вкрадчиво шепчущихъ о чемъ-то вверху густыхъ, сросшихся липъ скользила у меня по лицу и рукамъ, рябила въ глазахъ и все словно рвалась и уступала дорогу...
Я взбѣжалъ по ступенямъ балкона -- и...
Что это?.. Сердце мое судорожно сжалось... Передо мной стояла "та, что ушла съ крыльца"! Костюмъ, о которомъ я такъ хлопоталъ, который я самъ и заказывалъ (обращался даже за помощью къ Сагину),-- костюмъ этотъ, о которомъ я успѣлъ ужъ забыть,-- онъ былъ готовъ и присланъ... И вотъ она -- моя дѣтская греза, моя мечта, моя фантазма,-- она стояла сейчасъ у чайнаго стола на балконѣ моего стараго дома и, лукаво усмѣхаясь, кокетливо посматривала на меня, высокая, стройная и роскошно-волосая...
-- Богъ мой! какъ вы прекрасны!-- невольно сказалъ я и, шагнувъ къ ней, обнялъ ея гибкую, стройную талію...
Она уперлась въ мою грудь и слабо боролась со мной. Но эти нѣжныя руки должны были мнѣ уступить,-- онѣ мягко согнулись,-- и я приблизилъ къ себѣ ее всю, и сталъ цѣловать это милое, блѣдное личико, эти глаза, эти чудные волосы...
-- Валентинъ Николаевичъ! Валентинъ Николаевичъ!-- слабо боролась она.-- Не надо, увидятъ...
-- Такъ, такъ...-- послышалось сзади.-- Я думала: они здѣсь чай пьютъ,-- смѣялась няня,-- а они, на-поди (хватились когда!), христосоваться вздумали...
Саша вскрикнула, рванулась у меня изъ рукъ и, быстро сбѣжавъ по ступенямъ балкона, скрылась въ аллеѣ сада...
-- А согласись, няня,-- не хорошо, вѣдь, подсматривать...
-- Нашелъ, что сказать! Чего мнѣ подсматривать? И такъ, чай, видно... Э-эхъ-ма! красивую дѣвку -- да не поцѣлватть! Сама давешь рада...
Я обнялъ свою милую старуху и поцѣловалъ ее.
-- Цѣловалъ, цѣловалъ молодую, а теперь и за старуху принялся...-- усмѣхнулась она.
-- Молодую -- за красоту, а старую -- за мудрость...
-- Какая, батюшка, въ этомъ мудрость! Не нами бѣлый свѣтъ начался, не нами и кончится. Всѣ подъ Богомъ... Кому что положено. И всему свое время. Вамъ, молодымъ, цѣловаться; а мнѣ, старухѣ, смотрѣть да радоваться. Такъ-то, батюшка. (Старуха вздохнула.) -- Ушла...-- усмѣхнулась она.-- Теперь не скоро обыщется... Что жъ, мнѣ, видно, старухѣ, поить тебя чаемъ-то, а?
-- Пожалуйста, няня.
-- Да теперь ужъ, жалуй не жалуй, а самъ виноватъ, батюшка. Нечего дѣлать: терпи. И я не спопашилась, старая дура! Мнѣ бъ молчкомъ да -- уйти; а я раскудахталась...
Старуха и еще бормотала о чемъ-то. Я не слушалъ. Я былъ, какъ во снѣ... Пьянящая близость стpойнаго, гибкаго тѣла милой мнѣ дѣвушки (я все еще словно держалъ ее въ тѣсныхъ объятіяхъ...); ароматъ ея роскошныхъ волосъ; ея взволнованное, блѣдное личико; ея прерывистое дыханіе; ея трепещущая, упругая грудь безъ корсета, и потомъ -- эта нѣжная борьба ея рукъ, и прерывистый шопотъ: "не надо, увидятъ"...-- все это жгло и давило мнѣ грудь...
-----
Тягуче и медленно, и въ то же время (я удивился даже) незамѣтно скользнуло время до обѣда. Я волновался и ждалъ увидѣть Сашу въ столовой ("О, неужели опять въ томъ же самомъ костюмѣ?" -- и что-то больно кольнуло мнѣ грудь...); но нѣтъ: Саша не вышла къ обѣду. Мнѣ сказали, что у ней болитъ голова. И за столомъ опять хозяйничала няня. Она и опять мнѣ что-то болтала... Я слушалъ и не слушалъ, я созерцалъ одну и ту же картину...
Вставая изъ-за стола, я сказалъ, чтобы мнѣ дали подсѣдланную лошадь и уѣхаль. Но сейчасъ же вернулся. Необходимость держать поводъ лошади, слѣдить за дорогой и знать куда ѣхать, движенія лошади, все это мѣшало и раздражало меня...
Зайдя въ домъ и, взявъ книгу (какъ будто бы я могъ читать что...), я прошелъ къ рѣкѣ, сѣлъ въ лодку и оттолкнулся отъ берега... Да, это было хорошо и удобно. Лежа въ лодкѣ и глядя, какъ тихо скользитъ мимо берегъ, и какъ -- еще тише -- плывутъ облака въ небѣ,-- мнѣ было легко и свободно: никто не мѣшаль мнѣ, и когда лодка уткнувшись въ слегка выступающій берегъ, вздрагивала и останавливалась. А потомъ и опять, уступая теченію, тихо-тихо, повертывалась, описывала кормой кривую и снова тянула внизъ по рѣкѣ, чтобы снова запутаться гдѣ въ осокѣ и на время (иногда и надолго) стать неподвижной. Иногда набѣгалъ порывъ вѣтра и зеленыя гривы ракитъ начинали о чемъ-то шептаться; вода крылась морщинистой зыбью и лодка начинала качаться, какъ люлька, и хлюпала дномъ... И снова все неподвижно и тихо. Облака только въ небѣ плывутъ... Но нѣтъ, движенье и здѣсь: стаи ласточекъ рѣять надъ самой водой и остреемъ дерзкихъ крыльевъ какъ алмазомъ, царапаютъ зеркальную поверхность рѣки. Горлица нѣжно воркуетъ. Тарантитъ гдѣ-то телѣга. Кто-то поетъ... далеко въ полѣ.
А лодку все тянетъ и тянетъ внизъ по рѣкѣ...
Хорошо... Вотъ такъ бы и лежалъ здѣсь, слушалъ, смотрѣлъ бы и грезилъ... И какъ, въ сущности, мало намъ надо: кусочекъ синяго неба, тѣнь зелени, влажное дыханіе рѣки, несложную пѣсенку горлицы, и это тонкое кружево мысли... "такъ -- долго, всегда. Хорошо!
-- Не надо, увидятъ...-- шепчетъ милый мнѣ голосъ.
И я вслушивался и проникался этой короткой фразой. Я волновался ея содержаніемъ ея скрытымъ смысломъ тѣмъ, что пoдpазумѣвaлocь, но не было сказано вслухъ.
-- Но почему?-- спрашивалъ я.
-- Потому, что "увидятъ"",-- отвѣчала мнѣ фраза.
-- Только поэтому?
-- Да...-- тихо шептала мнѣ фраза...
-- И если бъ никто не увидѣль? Тогда что?
-- Тогда,-- отвѣчала мнѣ фраза:-- тогда не сказали бъ "не надо"...
Тогда... тогда я могъ бы сжимать въ тѣсныхъ объятіяхъ это гибкое, стройное тѣло роскошноволосой Русалки,-- тогда бы я могъ безъ конца цѣловать ея блѣдное, милое личико и видѣть близко-близко эти полузакрытые, нѣжно мерцающіе глаза ея, и утонуть въ этихъ чудныхъ глазахъ... И никто-никто не сказалъ бы: "не надо"...
Сердце мое порывисто билось...
А лодку тихо-тихо тянуло куда-то впередъ...
Вотъ изъ-за ракитъ показался уголъ амбара, который стоялъ задомъ къ рѣкѣ и съ трехъ сторонъ былъ густо обсаженъ акаціей. За амбаромъ потянулся сбѣгающій уступами берегъ. А вонъ -- въ нишѣ густой осоки и ракитъ, кто-то (отсюда не видно, кто) полощетъ что-то въ водѣ... Слышались всплески воды и изрѣдка удары валька. Сверкающіе, золостисто-чешуйчатые круги бугристою зыбью катились оттуда и разбѣгались по гладкой поверхности... Они дошли и до меня, и лодка моя опять закачалась и захлюпала дномъ...
Кто бъ это?..
А лодку тянуло все ближе и ближе...
Сквозь трепетную сѣтку зелени, мелькнула стройная фигура въ бѣломъ -- и... Мнѣ начинало казаться, что не я съ лодкой, а берегъ самъ шелъ мнѣ навстрѣчу, и кто-то, не торопясь, лѣниво и медленно сдергивалъ мѣшавшую мнѣ видѣть сѣтку зелени... Фигура зарисовывалась все больше, и больше -- и... Я чуть не вскрикнулъ отъ неожиданности: предо мною, на бѣломъ камнѣ, въ подоткнутой, почти до колѣнъ, бѣлой юбкѣ и бѣлой ночной кофточкѣ, съ вырѣзомъ на груди, съ голыми руками и этими молочно-бѣлыми, чудными ножками (о, я зналъ теперь, почему не удержалась и поцѣловала ихъ восторженная художникъ-дѣвушка!), предо мною стояла она -- моя роскошноволосая Русалка...
Она стояла въ полуоборотъ ко мнѣ и выжимала какую-то розовую тряпочку, красиво изогнувъ античныя руки. Капли воды брилліантами сыпались внизъ... Она была поглощена своей работой, и не замѣчала лодки. Я пожиралъ глазами красавицу-прачку. Она была невыразимо прекрасна, и (правду сказала Хрестя) могла напугать...
Желая поправить волосы, она измѣнила позу -- вскрикнула и хотѣла бѣжать...
-- Нѣтъ! Нѣтъ! Ради Бога! Я не могу васъ не видѣть такой... Я побѣгу вслѣдъ за вами... Останьтесь!-- молилъ я, весь порываясь къ ней...
Она нерѣшительно остановилась и начала торопливо одергивать юбку...
-- Не дѣлайте этого, ради Бога! Вы не можете стыдиться меня: я васъ слишкомъ люблю для этого... Я имѣю право васъ видѣть такой! Не отнимайте же у меня этого счастья -- видѣть ваши ножки... Но, можетъ быть, вамъ непріятно, что я смотрю и любуюсь вами? Тогда, конечно,-- вамъ надо уйти... Или нѣтъ,-- не безпокойтесь...-- сухо сказалъ я, и взялся за весла...
-- Нѣтъ, нѣтъ -- заторопилась она.:-- Валентинъ Николаевичъ, вы не сердитесь. Я... Зачѣмъ говорить такъ? Мнѣ только вотъ стыдно...-- и блѣдное личико ея такъ вдругъ и вспыхнуло...
-- Чего стыдно? Что вы прекрасны, и что я любуюсь вами? Но, говорю вамъ, я имѣю право на это: я васъ люблю, и вы это знаете.
Она застѣнчиво слушала, недовѣрчиво и исподлобья посматривая... Русая коса ея мягко гнулась на голомъ плечѣ и опадала на грудь. Капризные завитки волосъ ласково льнули къ ея слегка вспотѣвшему личику... Опершись всею тяжестью тѣла на лѣвой ногѣ, она неподвижно застыла на мѣстѣ въ классической позѣ Венеры, гибкая, пропорціональная и божественно-прекрасная...
Я восторженно смотрѣлъ на нее, и мнѣ все казалось, что это не быль, а сказка, сонъ, греза...
-- Скажите: и что за фантазія явилась у васъ, стирать эти тряпочки?-- спросилъ я, желая отвлечь ея вниманіе и заставить забыть ее свою наготу...-- Это не тряпочки, а кофточки,-- усмѣхнулась она.-- А стирать я люблю. Алена Никитична вотъ только мѣшаетъ: боится, что я простужусь. А я очень люблю плескаться въ водѣ...
-- Еще бы! Русалка -- и воды не любить...
-- Не потому, что "русалка" (я и не русалка вовсе...), а оттого, что я люблю вспоминать... А когда я стираю въ рѣкѣ, я всегда вспоминаю...
-- О чемъ же?
-- О томъ, какъ я жила еще съ матерью; о всемъ... Она, бывало, пойдетъ стирать, и я увяжусь съ ней... Вода, зелень кругомъ, а позади шумитъ городъ... Хорошо такъ! Я всегда, когда я одна, вспоминаю...
Лодку мою совсѣмъ уже подтянуло къ камню, на которомъ стояла Саша.
-- Видите: сама судьба меня влечетъ къ вамъ... Идите ко мнѣ. Уплывемте-ка мы вверхъ по рѣкѣ, или нѣтъ, въ плесъ... Помните, вы обѣщали меня увезти туда, "гдѣ души человѣческой нѣтъ"? такъ вотъ -- туда...
-- Въ камыши?
-- Да.
-- А бѣлье?-- растерянно спросила она.
-- Э, Богъ съ нимъ! Садитесь...-- и я приблизилъ къ ней лодку.
-- Я сяду на весла? Я буду грести -- да?
-- Пожалуйста.
Гребла Саша недурно. Сначала она торопилась, а потомъ нашла нужный ритмъ -- и ужъ легко и непринужденно работала веслами. То, вся нагибаясь ко мнѣ, то, граціозно роняя свое гибкое тѣло назадъ и оставляя неподвижными только эти молочно-бѣлыя, нѣжныя ножки, залитая яркимъ солнцемъ, порозовѣвшая отъ работы, съ полурасплетенной косой,-- она была великолѣпна и неудержимо влекла къ себѣ...
Лодка свернула въ широкій заливъ-плесъ, куда впадалъ и небольшой притокъ-ручей, выходящій изъ лѣса. Извилистые берега ручья сразу вдругъ сдвинулись, а лодка скользила все дальше и дальше подъ тѣнью ракитъ, липъ осинъ и, изрѣдка -- нарядной, длинногривой березы... Вѣтви деревьевъ сплетались надъ нами, какъ арка, и, казалось, что лодка скользить въ тонелѣ изъ зелени. Иногда, заросшіе сплошь осокой, берега наступали такъ близко, что Саша едва-едва справлялась съ веслами...
-- Хорошо, вѣдь, здѣсь, правда?-- восторженно осматривалась и восхищалась Саша.
-- Прекрасно! Асъ вами, такъ и волшебно, и фантастично... Я словно въ таинственномъ гротѣ Царицы Русалокъ...
-- А вы и не знали этого мѣста?
-- Зналъ, но давно. За эти десять лѣтъ много воды утекло... Здѣсь такъ все повыросло, заглохло, что я вотъ, смотрю и не вѣрю глазамъ...
-- Тѣсно вотъ только грести... Будемъ "пихаться",-- сказала она и бросила весла.
Привставъ и вооружившись однимъ весломъ (другое она вручила мнѣ: "И вы помогайте"), она, упираясь концомъ весла въ мелкое дно, толкала лодку впередъ и впередъ...
-- Скоро будетъ нельзя,-- сожалѣла она.-- Совсѣмъ станетъ мелко...
И правда: подозрительно покачиваясь, лодка стала чаще и чаще шуршать дномъ, и, преодолѣвъ два-три препятствія, засѣла прочно на мель.
И, несмотря на всѣ усилія Саши (а я нарочно не помогалъ ей, любуясь красотой и граціей ея движеній), не трогалась съ мѣста...
-- Ахъ, Боже ты мой! Вотъ бѣда-то... Валентинъ Николаевичъ, ну, что же вы? Помогите!-- молила Саша.-- Ну, хорошо же: я вамъ это припомню... Все-равно, вѣдь, какъ ни какъ, а я сдвину...
Ступивъ одной ногой на бортъ лодки, она потянулась вверхъ, схватила одну изъ склонившихся низко надъ нами вѣтвей и, упираясь ногами въ бортъ лодки, стала тянуть... Вѣтка гнулась -- и она тянулась все выше, и выше, стараясь схватить ее дальше, не сознавая, что этимъ движеніемъ она неосторожно открываетъ свои чудныя ножки все выше и выше... Сперва обнажились полныя, прекрасно сформированныя икры; потомъ и божественныя колѣни дѣвушки... О, никогда, ни въ живописи, ни на гравюрахъ съ прославленныхъ работъ старыхъ мастеровъ, ни даже въ скульптурныхъ образцахъ божественной Эллады (да, даже и въ нихъ!),-- я не видалъ ничего равнаго по красотѣ и изяществу лѣпки этихъ колѣнъ...
Слезы восторга мѣшали мнѣ видѣть...
Сдѣлавъ какое-то неосторожное движеніе и, нечаянно выпустивъ вѣтку изъ рукъ, Саша потеряла равновѣсіе... вскрикнула, и упала бы, если бы я не вскочилъ и не удержалъ ее во-время... Она всею тяжестью тѣла оперлась на меня, прильнувъ ко мнѣ грудью и, противъ воли, обвивъ мою шею руками.. Мои руки тѣснымъ кольцомъ охватили ея тонкую гибкую и словно безкостную талію...
Я прильнулъ къ ея шеѣ губами...
-- Пустите...-- тихо шепнула мнѣ Саша.
Но развѣ жъ это было возможно! Развѣ, это было въ моей уже власти! О, нѣтъ! Нѣчто большее, чѣмъ воля, разумъ, сознаніе, захватило меня и увлекало все дальше и дальше...
Милая! Она не противилась, нѣтъ,-- она радостно и восторженно отдалась мнѣ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тихо было. Горлица гдѣ-то вверху ворковала. Осока шелковисто шептала о чемъ-то... Хорошо было. Грудь моя ширилась отъ счастья... А курчавая головка Саши лежала у меня на рукѣ, и я, не торопясь, не волнуясь, свободно (о, все это было теперь ужъ мое, и мое навсегда!), цѣловалъ ея розовое личико, глаза, волосы, шею и дрожащія ручки... И счастливые, любящіе глаза ея, сквозь слезы, радостно, нѣжно и кротко смотрѣли на меня; а розовыя губки улыбались мнѣ, ласково, весело и немножко виновато... Я никогда не видалъ раньше этого выраженія милыхъ и хорошо мнѣ знакомыхъ розовыхъ губокъ. Эта неуловимая черточка была чѣмъ-то новымъ. Она вливала иную, новую красоту въ эти розовыя губки и чѣмъ-то, еще болѣе неуловимымъ, разливалось по всему ея личику...
И не знаю я -- почему это такъ, но я сталъ еще больше, глубже, острѣй любить это красивое, милое и немножко виноватое въ чемъ-то личико женщины...