LXVI.
Незамѣтно скользнула недѣля.
Скучно мнѣ было. Меня посѣтила опять моя всегдашняя гостья -- тоска.
Откуда она выползала? Богъ ее знаетъ. Можетъ быть, виной всему -- инцидентъ съ Хрестей? Не знаю. Хотя, и возможно, что -- да. Не ея, не Хрести искали мои объятія, и оттого-то, можетъ быть, жгучая ласка рыжеволосой Фрины деревни и прозвучала въ душѣ у меня, какъ диссонансъ... Красивый жестъ ея гибкаго тѣла, такъ неожиданно, быстро и такъ граціозно уронившій драпировки ея несложнаго костюма, для того, чтобы стать предо мною, какъ античная статуя, и все, что было потомъ,-- все это было слишкомъ по-эллински... А мы, къ слову сказать, давно уже не умѣемъ быть эллинами. Мы (правъ Герценъ): "Мы не вѣримъ уже въ то, что мы духи, и стыдимся того, что тѣло наше бросаетъ тѣнь"...
Все такъ. Но -- Хрестя? Она вонъ -- не стыдится... Да, но, и у нея это отсутствіе стыда "бросаемой тѣломъ тѣни" -- не уголъ зрѣнія, не стройное міросозерцаніе, а надломъ, т.-е. порокъ. Душа ея вывихнута прошлымъ. Словомъ: тотъ же диссонансъ таится и въ ней...
Нѣтъ, мы не умѣемъ быть эллинами!..
И надо же было случиться... О, да,-- случай бываетъ порой коваренъ, какъ Мефистофель, и то -- стегнетъ насъ ѣдкимъ сарказмомъ, то -- неожиданно ожжетъ насъ ироніей. Сейчасъ онъ (спасибо ему!) одну крайность противопоставилъ другой крайности -- и, такимъ образомъ, уравновѣсилъ то и другое.
Онъ нашепталъ мнѣ чудную сказку устами одной старовѣрки... О, это не сказка деревни. Нѣтъ! Изъ этой сказки опять глядятъ мистическіе глаза Азіи. Но въ данную минуту мнѣ именно это-то и на руку...
Сказка эта -- жемчужина, которой я и плачу за эллинскую наготу античнаго тѣла Хрести...
Вотъ, эта сказка.
СКАЗКА.
Задумалъ нѣкій "младъ-вьюнышъ" послужить Правдѣ-Истинѣ. Бросилъ онъ стариковъ -- отца и мать, взялъ посохъ въ руки и пошелъ искать Правду и Истину. Шелъ, шелъ... Видитъ: лѣсъ, а въ лѣсу -- дубъ, а на дубу -- сова,-- сидитъ и спрашиваетъ: "Куда ты идешь, добрый молодецъ?" -- "Иду послужить Правдѣ и Истинѣ".-- "Къ Правдѣ идешь, а отъ Правды уходишь. Кто же допоитъ-докормитъ твоихъ стариковъ -- отца и мать? Кто ихъ схоронитъ? Или ты объ этомъ и думать не хочешь? Нѣтъ, ты сперва исполни свой долгъ: допой и докорми отца и мать; схорони ихъ честь-честью; а потомъ или и служи Правдѣ и Истинѣ".-- Подумалъ-подумалъ юноша... Видитъ: правду говоритъ сова. Повернулъ и пошелъ назадъ. Допоилъ-докормилъ отца и мать; схоронилъ ихъ, честь-честью. Собрался опять и пошелъ. Шелъ-шелъ... И видитъ опять: лѣсъ, а въ лѣсу -- дубъ, а на дубу сова сидитъ,-- сидитъ и спрашиваетъ: "Куда ты идешь, добрый молодецъ?" -- "Иду послужить Правдѣ и Истинѣ".-- "Къ Правдѣ идешь, а отъ Правды уходишь. Ты, что же это -- съ неба на землю свалился? Тебя, вѣдь, поди, родили и выняньчили. А ты что же?-- и думать объ этомъ не хочешь? Нѣтъ, поди исполни сперва долгъ человѣка: найди себѣ подругу по-сердцу, народи дѣтей, выняньчи, выкорми ихъ, исполни завѣтъ, данный всему живущему, послужи міру; а потомъ и или служить Правдѣ и Истинѣ". Подумалъ-подумалъ юноша... Видитъ: правду ему говоритъ сова. Повернулся и пошелъ назадъ. И сдѣлалъ онъ все, какъ сказала сова. Нашелъ онъ подругу по-сердцу, прижилъ съ нею дѣтей, выняньчилъ, выкормилъ ихъ, простился съ женой и дѣтьми, взялъ посохъ и пошелъ. Шелъ-шелъ... И опять видитъ: лѣсъ, а въ лѣсу стоитъ дубъ, а на дубу сидитъ сова,-- сидитъ и спрашиваетъ: "Куда идешь, добрый молодецъ?" -- "Иду послужить Правдѣ и Истинѣ".-- "Къ Правдѣ идешь, а отъ Правды уходишь. На кого же ты бросилъ дѣтей? Тебя какъ,-- родили и бросили? Или ты и думать объ этомъ не хочешь? Нѣтъ, ты пойди, да воспитай ихъ, научи ихъ уму-разуму, доведи до дѣла, поставь ихъ на ноги, исполни свой долгъ отческій; а потомъ или и служи Правдѣ и Истинѣ".-- Подумалъ-подумалъ онъ... Видитъ: правду говоритъ сова. Повернулся и пошелъ назадъ. И все сдѣлалъ, какъ говорила сова. Воспиталъ дѣтей, научилъ ихъ уму-разуму, довелъ ихъ до дѣла, поставилъ на ноги, собрался и пошелъ... Долго-долго онъ шелъ... И видитъ опять: темный-темный лѣсъ, а въ лѣсу -- старый-старый дубъ, а на дубу сидитъ та же сова,-- сидитъ и спрашиваетъ: "Куда идешь, старый хрычъ?" -- "Иду служить Правдѣ и Истинѣ".-- "Ха-ха-ха"...-- захохотала сова. Ха-ха-ха...-- захохоталъ и лѣсъ.-- "Это ты-то! Поздно, старый, собрался! Посмотри на себя. Ты и ногъ не волочишь... А туда же: служить Правдѣ и Истинѣ! Ступай, старый хрѣнъ, домой. Ступай, несрамись. Иди -- сиди на лежанкѣ. Не тебѣ, видно, служить правдѣ и Истинѣ. Не такихъ тамъ надо. Помоложе былъ -- о себѣ думалъ, а теперь о Правдѣ и Истинѣ вспомнилъ. Не про тебя онѣ, старый, писаны"...
Глянулъ онъ на себя... Правда: ноги согнулись подъ нимъ и трясутся; спина дугой; грудь ввалилась. Хватилъ за голову -- на ней и волоска нѣтъ; а старый, беззубый ротъ шамкаетъ...
-- Ха-ха-ха...-- хохочетъ сова...
-- Ха-ха-ха...-- отзывается лѣсъ...
Заплакалъ старикъ и поплелся домой...
-----
Вотъ она -- эта сказка-жемчужина.
Мнѣ разсказала ее старовѣрка изъ скопческой секты. И когда она говорила, глаза ея мерцали недобрымъ огнемъ изувѣра-фанатика, который, извѣстно, не передъ чѣмъ и никогда не остановится; который "мѣритъ полною мѣрой" (вершка никому не уступитъ); который знаетъ и чтитъ одинъ только принципъ: все -- или ничего. Да, потому что слышалъ и помнитъ: "Кто не со Мной, тотъ противъ Меня". И вотъ -- лаконическій принципъ Неба: "Предоставь мертвымъ хоронить мертвыхъ", который онъ тоже воспринялъ,-- онъ иллюстрируетъ въ яркомъ примѣрѣ...
Бѣдный старикъ сказки!
Такимъ -- извѣстно это -- нѣтъ мѣста на Небѣ.
Онъ былъ воистину "мертвъ". Какъ же, онъ не отвернулся отъ святой обязанности человѣка -- допоить и докормить своихъ стариковъ; а надо было сказать "корванъ" (даръ Богу) -- и выгнать ихъ въ шею, потому что: "кто приходитъ ко Мнѣ, и не возненавидитъ отца своего и матери, и жены, и дѣтей, и братьевъ, и сестеръ, а притомъ и самой жизни своей, тотъ не можетъ быть Моимъ ученикомъ". Онъ схоронилъ ихъ сѣдины; а надо было бросить все это и -- "идти за Мной", потому что надо "предоставить мертвымъ хоронить мертвыхъ", тѣмъ болѣе, что и всякій, "возложившій руку свою на плугъ и озирающійся назадъ, не благонадеженъ для Царства Божія". И мало того: онъ "не вмѣстилъ въ себя" аскезъ дѣвства и былъ настолько плотскимъ и мерзкимъ, что нашелъ даже подругу себѣ по-сердцу. И дальше: онъ любилъ и дѣтей (а ихъ, мы помнимъ, надо было "возненавидѣть") -- и потому очень легко попался на удочку саркастическихъ совѣтовъ совы -- пошелъ и научилъ ихъ "уму-разуму" (это ли не грѣхъ!). О, да -- "будьте, какъ дѣти"... Иначе двери рая отъ васъ навѣки закрыты...
Экая наивность, подумаешь! Я устыдился того, что античное тѣло Хрести бросаетъ красивую тѣнь... Я словно забылъ, что тѣнь -- это пеленки жизни. И что нѣтъ ни красоты, ни даже и просто жизни, тамъ, гдѣ погасли тѣни. Тамъ царство безплотныхъ духовъ, т.-е. царство смерти...
Все такъ. Ho, а вотъ съ "диссонансами"-то какъ? Они вонъ, звучатъ и во мнѣ", и въ той же самой античной Хрестѣ... Съ этимъ-то какъ же? А, что жъ! И "диссонансъ" -- та же тѣнь, и онъ тоже -- пеленка гармоніи. И что для художника -- тѣнь, то -- диссонансъ для музыканта. Въ этомъ вся и разница...