LXV.
Сегодня (опять во время "обѣдовъ") я, мимоходомъ, зашелъ въ ригу, съ цѣлью сказать Хрестѣ о томъ, что всѣ нужныя распоряженія я уже сдѣлалъ о хатѣ; а, кстати, мнѣ хотѣлось узнать и у ней -- какъ это они тамъ столковались съ моимъ управляющимъ, Иваномъ Родіоновичемъ обставить вопросъ о "покупкѣ" хаты...
Завидя меня еще издали и, видимо, смекнувъ, что намъ надо съ кей "перекинуть словечкомъ",-- Хрестя пошла мнѣ навстрѣчу.
-- Здравствуйте, Хрестя.
-- Здравствуйте. Спасибо вамъ!
-- Что,-- вы уже переговорили съ Иваномъ -Родіоновичемъ?
-- Да. И все ужъ устроили.
-- Какъ?
-- А вотъ какъ: "суженый"-то мой придетъ, будто, купить... Честь-честью. Часть денегъ онъ отдастъ при всѣхъ въ задатокъ. Родивонычъ и деньги мнѣ далъ -- 50 рублей. А что останется тамъ -- подъ отработки, будто...
Все, какъ слѣдуетъ: комаръ носа не подсунетъ... Спасибо. Я вамъ ввѣкъ не забуду!
-- Все это пустяки, Хрестя. А ты мнѣ вотъ-что скажи: что у насъ -- опять нынче молотятъ?-- спросилъ я, желая перемѣнить тему нашей бесѣды.
-- Нѣтъ. Съ молотьбой пошабашили. Насъ нынче всего только четверо. Ригу позвали убрать, и такъ -- кое-что по хозяйству... Я, стало быть, Лизка, Ольга и Гриппена...-- и Хрестя усмѣхнулась чему-то.-- "Монашку это помните? Что -- по-Святой-то вы запримѣтили... Та-то.
-- А! помню.
-- Она. И что я скажу вамъ... Поди, вотъ...-- вздохнула Хрестя.-- Вотъ, и тихоня, и "воды не замутитъ"; никто изъ ребятъ и пальцемъ не тронь, такъ-те глазами и ѣстъ! Одно слово -- "монашка". А подошелъ, стало быть, часъ -- и вразъ вся чужая... Такъ ошалѣла, что и таиться не можетъ. Какъ порченная. Влюбилась она,-- пояснила мнѣ Хрестя.
-- Въ кого?-- тихо спросилъ я, входя въ ригу.
-- Въ васъ...-- шепнула мнѣ Хрестя.
Дѣвицы-поденщицы сидѣли на соломѣ, въ уголку риги, и "обѣдали", т.-е. жевали хлѣбъ и запивали водой.
Рыхлая, голубоглазая Елизавета и сухощавая Ольга, съ скуластымъ калмыцкимъ лицомъ и черными глазками, были со мной ужъ знакомы. Я даже зналъ ихъ секреты. Словомъ -- мы были свои уже люди. "Монашку" же, о которой болтала мнѣ Хрестя, я видѣлъ одинъ только разъ въ хороводѣ. Это была коренастая, плотная дѣвушка съ большими, синими глазами, щирокимъ, круглымъ личикомъ и рѣдко-красивымъ, строгимъ, гордо-сомкнутымъ ртомъ. Когда я подходилъ къ нимъ, большіе, лучистые глаза дѣвушки испуганно и нѣжно вперились въ меня -- и сразу потупились...
Я вздрогнулъ. Я понялъ, я узналъ этотъ особенный, немножко восторженный взглядъ широко-открытыхъ и любящихъ глазъ женщины... Мнѣ было неловко. И я пожалѣлъ, что пришелъ и узналъ... (И зачѣмъ это она разболтала мнѣ!-- недовольно покосился я въ сторону Хрести.) Мнѣ было жаль эту понуро сидящую дѣвушку съ блѣднымъ, взволнованнымъ личикомъ.
...И зачѣмъ мнѣ все это?-- невольно пожалъ я плечами.
Елизавета и Ольга перешептывались и чему-то смѣялись...
-- Ну, что жъ ты, монашка, потупилась -- а?-- подсѣла къ ней и обняла ее Хрестя.-- Что,-- аль, и глянуть не смѣешь? Смотри, дѣвка, уйдетъ, а тамъ -- и опять не увидишь!
Я не зналъ, какъ мы? прекратить эту неловкую сцену -- и растерянно оглянулся кругомъ... Какъ вдругъ всѣ, исключая монашки, сорвались съ мѣста и, смѣясь, убѣжали изъ риги. Даже ворота захлопнули... И мы остались одни въ прохладномъ затишкѣ и полумракѣ риги. Гриппена сидѣла все такъ же потупившись; и видно было, какъ неровно дышала упругая грудь дѣвушки...
-- Что это онѣ -- смѣются надъ тобой?-- спросилъ я, подсѣвъ къ ней, невольно волнуясь и самъ...
Она исподлобья, украдкой, взглянула и ничего не отвѣтила.
-- Что жъ правда это, Гриппена, что ты влюбилась въ меня -- а?
-- Да...
Я вздрогнулъ отъ неожиданности этой безззвѣтной и дѣтски-наивной искренности.
-- Но, когда же? Вѣдь, ты же почти меня и не знала! Разъ только и видѣла...
-- Разъ -- въ церкви. А потомъ, на Святой -- у качель...
-- И сразу влюбилась?
-- Да.
-- Но, развѣ жъ можно такъ, сразу, влюбиться!-- говорилъ я, не зная, что ей сказать, и самъ не вѣря тому, что я говорилъ ей.
-- Не знаю я. Стало-вотъ, можно...
-- И ты, до меня, никого не любила?
-- Нѣтъ. Впервой отъ-роду...
-- А сколько тебѣ лѣтъѣ
-- Шестнадцать.
-- И сильно ты любишь?
Она только взглянула... ("Чего, дескать, спрашиваешь зря?")
-- Можетъ быть, ты... поцѣловать меня хочешь?
Она потянулась ко мнѣ и, довѣрчиво, нѣжно взглянувъ своими большими, лучистыми глазами, прижалась ко мнѣ... Я поцѣловалъ ее разъ и другой, невольно волнуясь и самъ близостью этой льнущей ко мнѣ, влюбленной дѣвушки, захваченной въ первый разъ волной страсти, которая сразу вдругъ заполонила ее...
Я терялся все больше и больше -- и положительно не зналъ, ни что мнѣ сказать ей, ни какъ поступить съ ней... Глупая и несимпатичная мнѣ роль Іосифа Прекраснаго, грубо отказывающаго красивой и любящей женщинѣ въ ласкѣ, всячески была не по плечу мнѣ. Я не выношу всѣхъ этихъ пространо и докторально резонирующихъ Онѣгиныхъ, лицомъ къ лицу, съ ихъ любящей женщиной. А, съ другой стороны,-- не могъ же я въ самомъ дѣлѣ, взять этого наивнаго полуребенка, такъ довѣрчиво и трогательно льнущаго ко мнѣ, и все потому только, что мое положеніе въ данную минуту было неловкимъ... Не говоря уже о томъ, что, несмотря на всю обаятельность этой, охваченной страстнымъ порывомъ, цѣломудренной, юной и любящей дѣвушки, я пьянъ былъ иными чарами... О, да: образъ моей русоволосой Русалки не разставался со мной и сейчасъ...
-- Послушай, Гриппена,-- сказалъ я, лаская ее и цѣлуя:-- ты, можетъ быть, хочешь совсѣмъ быть моей?
-- Это... о чемъ же? Чтобъ быть вашей сударкой,-- объ этомъ?-- тихо спросила она, взглянувъ исподлобья....
-- Да, милая...
Она недовѣрчиво покосилась на неплотно припертыя ворота риги...
-- Нѣтъ, сейчасъ нешто можно! Послѣ, потомъ... И молоденька еще я...-- тихо, еле слышно проговорили ея дрожащія губы...
Но, это были только слова. Бѣдная,-- она трепетала въ моихъ рукахъ и вся порывалась ко мнѣ...
Искушающая была эта минута!
-- Да, да, милая,-- послѣ, потомъ... Ты молода еще, правда. О, мы еще встрѣтимся...
Я цѣловалъ эти блѣдныя дрожащія губы; я мѣшалъ говорить имъ... Я цѣловалъ эти большіе, сверкающіе слезами глаза... И, торопливо разставшись съ плачущей дѣвушкой, шатаясь, вышелъ изъ риги...
-----
Проходя мимо сѣнного сарая (онъ былъ рядомъ съ ригой), я оглянулся: меня окликнула Хрестя. Глаза ея лукаво смѣялись...
-- Валентинъ Николаичъ!
-- О, нѣтъ, Хрестя,-- сухо сказалъ я.-- Мнѣ все это очень не нравится!
И зачѣмъ ты все это подстроила? Мнѣ совсѣмъ этого не надо... И ничего ровно изъ этой затѣи не вышло. Она вонъ -- плачетъ...
-- А я-то при чемъ здѣсь? Монашка влюбилась -- а я виновата! Плачетъ она? Съ чего жъ это? -- усмѣхнулась она.-- Такъ вы, стало быть, такъ и ушли?
-- Конечно.
-- Что такъ? Аль, и вы записались въ монахи?-- лукаво усмѣхнулась она.
-- Но, неужели жъ ты думала, что надо было бы мнѣ такъ не уходить -- и заставить ее плакать подольше... Такъ, что ли?
-- Чего жъ ей плакать? Скажите на милость! Не вы -- такъ другой... Такъ, вѣдь все равно, не проходитъ!
-- Ну, а потомъ что? Выйдетъ замужъ -- и вѣчные упреки и побои мужа...
-- Вотъ пуще -- невидаль! Онъ и безъ того, какая тамъ ни будь, все-равно пьяный за волосы таскать будетъ... Чего-чего -- а за этимъ дѣло не станетъ.
Замужъ! Это еще успѣется. Этого добра, какъ смерти не миновать. И только и поживешь, что въ дѣвкахъ. А тамъ -- что? Грязью зарости? Въ этомъ-то радость по-вашему?.. А вы пойдите, посмотрите на нашихъ бабъ. Хороши онѣ? Самой жрать нечего, а тутъ дѣтвора, мужъ да работа Мужикамъ хорошо, а бабамъ -- еще лучше. Иного родмица и въ пятьдесятъ лѣтъ хоть сейчасъ подъ вѣнецъ; а бабу и въ тридцать лѣтъ съ старухой не разберете. Отъ добра то-то! И монашка ваша... То-то вы ей? добро сдѣлали -- что такъ ушли! На возъ теперь не уложитъ... То, по крайности, хоть вспомянуть было бъ что... А то- и оглянуться будетъ не на что... Э-эхъ-ма! всѣмъ жить хочется...-- вздохнула она и задумалась...
Каріе глаза ея мечтательно устремились вдаль, которая, какъ картина, вставлялась въ открытыя настежь ворота сарая -- откуда видны были: гуменникъ, ракиты по рву и дальше -- безъ конца волновалось ржаное, зыбкое поле, которое на горизонтѣ замыкалось синѣющей полоской лѣса...Кокетливо подобранная юбка ея почти до колѣнъ открывала ея сверкающія бѣлизной молодыя и статныя ноги, съ упругими, красиво очерченными икрами, Грудь ея не утратила еще своихъ дѣвственныхъ формъ. Да и вся она была еще такъ молода и такъ вызывающе обаятельна...
-- И та-то, дура, васъ упустила..." -- раздумчиво сказала она.-- Разрюнилась... А потомъ, и сама пожалѣетъ разъ двадцать. Нѣтъ, я бъ на ея мѣстѣ, какъ ни какъ, а такъ бы васъ не упустила!..
-- Развѣ?
-- То-то меня вы и не знаете! Умерла бъ, не пустила...
-- Ну, такъ то, вѣдь,-- ты! Не даромъ же говоришь, что тебя -- "изъ ихъ ряда не выкинуть"; а раздѣнь васъ -- такъ "имъ до тебя далеко"...
-- А вы, поди, и не вѣрите? -- сверкнула глазами Хрестя...
-- Да, вотъ, будешь купаться -- приду, какъ-нибудь, посмотрѣть и увижу...
-- Вотъ еще пуще! Была вамъ неволя -- изъ-за меня даромъ ноги трудить... Да я того и не стою. А если охота вамъ посмотрѣть, такъ -- вотъ...
И она дернувъ тесемки ворота бѣлой, опрятной рубахи и сдѣлавъ что-то съ поясомъ темненькой юбки, гибко, какъ-то, поежилась вся -- и то, и другое скользнуло внизъ... И предо мною сверкнуло молочно-бѣлое, статное тѣло молодой, рыжеволосой женщины...
Я такъ и замеръ на мѣстѣ...
Она была восхитительна!..
Это было такъ неожиданно -- и...
Я не продолжаю дальше О, развѣ жъ я св. Антоній! А говорятъ (прочтите, хотя бы, того же Флобера!), что развѣ только ему и по плечу бывали подобнаго рода соблазны. А я... "Я кровь и плоть -- и ими быть хочу"...
-----
-- Валентинъ Николаичъ, миленькій! Можетъ быть, мнѣ... Какъ вы скажете? Можетъ быть, мнѣ себя и кабалить не надо -- замужъ итти, а? Можетъ быть -- ну, хоть разъ въ годъ, а я вамъ когда-нибудь и понадоблюсь .--прерывисто, вкрадчиво, шептала мнѣ Хрестя, торопливо застегивая воротъ рубахи. Вѣдь... Вы не подумайте чего... Я не изъ такихъ,-- не потаскушка я. Нѣтъ! Я вотъ ужъ пять лѣтъ, какъ я осталась одна, вдовой, живу и никого не знаю. Я вамъ -- какъ на исповѣди! Вѣдь, это я тогда такъ... по молодости, сдуру... Вы позабудьте объ этомъ...
-- Кабалить себя, Хрестя, никогда не надо. И разъ ты не любишь -- зачѣмъ и итти замужъ?
-- Какое тамъ: любишь! Вѣдь, я же вамъ говорила: изъ-за угла это я -- затѣмъ-то и шла...
-- Ну, съ этимъ "угломъ" можно будетъ утроиться проще. Ты подожди меня здѣсь. Я -- сейчасъ...
И, оставивъ ее подождать, я зашагалъ быстро къ дому...
Иванъ Родіоновичъ мнѣ только вчера еще принесъ 500 рублей. Это былъ задатокъ за проданную имъ "ставку" трехлѣтокъ. Всѣхъ проданныхъ лошадей было двѣнадцать "головъ", за 6000 рублей. Словомъ, деньги, въ которыхъ я часто нуждался, на этотъ разъ, къ счастію, были.
-----
-- Вотъ... пока, сколько было,-- сказалъ я, невольно краснѣя, и протянулъ ей кредитки.
Она такъ и вспыхнула...
-- Спасибо. Только куда жъ это мнѣ сразу! Вы бъ лучше поменьше...
Развѣ, вотъ что! Онадысь, на праздникѣ, была я у своихъ, въ Сосновкѣ. Такъ тамъ "сходны" на "вольныя земли" продавали 10 десятинъ "четвертныхъ правъ" и весь обиходъ свой: скотину, постройки... Просили 500 рублей, и чтобъ деньги всѣ сразу. За цѣной никто не стоялъ. А денегъ такихъ ни у кого не нашлось. Пойти, да купить, развѣ? Тогда у меня кусокъ хлѣба по самую смерть будетъ...
-- Ну, вотъ, и прекрасно!
-- И земля-то къ намъ подошла -- обаполо нашего "клина". Только вотъ -- сама не сумѣю я... Вотъ, если бъ Родивонычъ помогъ мнѣ!..
-- Да, да. Ты и обратись къ нему. Скажи; я прислалъ. Онъ все и устроитъ. Прощай, Хрестя!
-- Прощайте!
Я утомился быть съ ней, и торопился уйти...
Мнѣ хотѣлось быть одному, чтобъ никто не мѣшалъ, и чтобъ дать отстояться во мнѣ пережитому, которое бродило во мнѣ и вносило утомляющій меня безпорядокъ въ мое настроеніе...