LXXII.
Прошла недѣля. Вчера была получена телеграмма отъ Сагина, въ которой онъ увѣдомлялъ, что будетъ 15-го іюня, т.-е. сегодня. Поѣздъ приходилъ на станцію (верстахъ въ десяти отъ усадьбы) около шести часовъ дня. Было уже четыре, и въ каретномъ сараѣ запрягали четверню вороныхъ въ коляску -- на станцію.
Я сидѣлъ на крыльцѣ дома, подъ тѣнью липы, и, волнуясь, ожидалъ отъѣзда коляски. Я такъ долго не видѣлъ никого изъ своихъ петербургскихъ знакомыхъ, что сейчасъ по-дѣтски радовался пріѣзду Сагина. Человѣкъ этотъ и вообще интересовалъ меня. Въ просторной, красиво обставленной квартирѣ его была вѣчная толкучка. Бывали у него многіе, часто люди совсѣмъ неожиданные. И все это шумѣло, спорило, неожиданно появлялось и такъ же неожиданно уходило, ѣло, пило и занимало деньги, въ которыхъ Сагинъ рѣдко кому отказывалъ. Самъ Сагинъ почти не говорилъ. Онъ наблюдалъ и слушалъ, сидя на своемъ широкомъ турецкомъ диванѣ, гибко поджавъ подъ себя ноги, красивый, изящный, и изрѣдка осторожно, небрежно имъ брошенной фразой, толкалъ разговоръ въ интересномъ ему направленіи... Но, все-равно,-- за этой сдержанностью и необщительностью его сразу чувствовалась сложная внутренняя жизнь. И это-то именно и влекло всѣхъ къ нему. Большіе, черные глаза Сагина были печальны и непріятно-стѣснительно внимательны. Онъ все, словно, разсматривалъ васъ. И въ то же время глаза эти городились отъ васъ непроницаемой заслонкой,-- и вы не знали, что тамъ, въ глубинѣ, за этой заслонкой таится и прячется... Словомъ, дальше своихъ "пріемныхъ комнатъ", человѣкъ этотъ рѣдко кого впускалъ. Ко мнѣ (и то -- не всегда) онъ относился теплѣй и довѣрчивѣй. Мы съ нимъ были запросто, чисто постуденчески, пріятельски близки. Но болѣе тѣсной, интимной, дружеской близости у насъ съ Сагинымъ не было. И врядъ ли даже такого рода отношенія и были возможны для Сагина съ кѣмъ бы то ни было. Съ женщиной развѣ? И одно время,-- не знаю я, почему это такъ,-- но мнѣ все казалось, что онъ этой, все покрывающей близости ищетъ, осторожно опробывая почву, у нашей общей знакомой -- Елены Владимировны Плющикъ...
А Илюшинъ...
Милая, славная Плющикъ! Сагинъ правъ, говоря о ней, что "это одна изъ тѣхъ женщинъ, за спиной у которыхъ невольно ищешь крыльевъ"... Да,-- Плющикъ была изъ такихъ. Правда это: она не изъ красавицъ; но, что въ томъ! Рѣдко хороша только была фигура у ней... Но, что особенно чаровало въ ней, такъ это -- та особенная, присущая очень немногимъ, цѣломудренно-дѣвственная грація и та изысканная прелесть и женственность ея натуры, которая сквозила въ каждомъ движеніи и словѣ Плющикъ...
Вся соразмѣрная, гордая, стройная,
Мнѣ эта женщина часто мечтается...
Помню: одно время и я (былъ готовъ "искать у милыхъ ногъ" ея счастья, и... не рѣшился -- струсилъ и во-время взялъ себя въ руки... "мнѣ. все казалось (о мой Никто! это тоже -- "трепетная тѣнь прошлаго"...); да, мнѣ все казалось, что нѣжныя струны ея цѣломудренной, милой души звучали мнѣ нѣжной, призывной мелодіей...
Я вскорѣ тутъ же уѣхалъ -- и не знаю, въ какія грани легли и замкнулись отношенія Сагина къ Плющикъ. Надо думать что гордый и сильный волею человѣкъ этотъ затаилъ въ себѣ эту боль, а то и просто,-- грубо порвалъ въ душѣ своей струны, аккорды которыхъ не встрѣтили отклика...
Крупная индивидуальность и самодовлѣющая натура Сагина не могла, конечно, сильно погнуться подъ гнетомъ этой случайности. Это былъ одинъ изъ тѣхъ толчковъ въ грудь, которыми кишмя-кишитъ наша личная жизнь... "не здѣсь, конечно, не на фонѣ этихъ интимныхъ и эпизодическихъ случайностей, которые капризный, случай негадано-непpошено, вноситъ иногда на трепетные листы исторіи нашей личной жизни, зарисовывался характерный профиль Сагина. Было нѣчто центральное и основное, доминирующее надъ все и вся въ душѣ, этого человѣкъ, то, что такъ драматизировало его и неyстанно, какъ коршунъ Прометея, терзало его печень... Сагинъ былъ художникъ, тотъ "взыскательный художникъ", который никогда не бываетъ доволенъ тѣмъ, что творитъ онъ. Сагинъ начиналъ многое. Фантазія его кишѣла образами. Но требовательная кисть его никогда не могла родить этихъ образовъ... Онъ критиковалъ, еще не начавъ, и безжалостно рвалъ и уничтожалъ то, что успѣвалъ сработать. И это было не результатомъ отсутствія таланта, нѣтъ,-- въ силѣ изобразительности онъ не уступалъ очень, и очень многимъ изъ прославленныхъ художниковъ. И хорошо освѣдомленные люди не разъ говорили мнѣ, что Сагинъ болѣе, чѣмъ просто талантливый художникъ; и что не будь онъ самъ къ себѣ такъ непреклонно требователенъ, онъ давно бы уже занялъ одно изъ первыхъ и вполнѣ имъ заслуженныхъ мѣстъ. И личныя мои впечатлѣнія говорили мнѣ то же. Его Люциферъ и посейчасъ потрясаетъ меня...
И кто знаетъ, сколько, можетъ быть, цѣнныхъ работъ, не кончивъ, порвалъ и уничтожилъ этотъ скептикъ-художникъ, о которомъ и сказано:--
...Ты самъ свой высшій судъ;
Всѣхъ строже оцѣнить умѣешь ты свой трудъ...
И вотъ именно этотъ-то пуристъ-художникъ на обращенный къ нему поэтомъ вопросъ: "Ты имъ доволенъ ли, взыскательный художникъ?" никогда не могъ отвѣтить гордымъ -- "Да!"
Никто и никогда (за рѣзкими, исключеніями) не видѣлъ Сагина за мольбертомъ. Онъ скрывалъ и таилъ это, какъ слабость, въ которой неловко признаться, и которую онъ все еще не могъ побороть въ себѣ. Съ его словъ, онъ давно уже разочаровался въ своихъ творческихъ силахъ и давнымъ-давно бросилъ кисти... Даже и въ разговорахъ онъ вообще избѣгалъ касаться вопросовъ о живописи, и если бесѣда, когда и затрагивала эти темы, онъ сейчасъ же переносилъ ихъ въ иныя области творчества -- въ литературу, музыку... И только очень и очень немногихъ онъ допускалъ до своего мольберта. И одно уже это говорило объ исключительномъ довѣріи и расположеніи Сагина. Я былъ, повторяю, въ числѣ избранныхъ. И потому мало удивился его предложенію -- писать Сашу красками...
-----
Зато эта, послѣдняя, была ужасно переконфужена, узнавъ, что Сагинъ, который ѣдетъ сюда, будетъ писать съ нея большую пятиаршинную картину; и что на этой картинѣ у нея -- голыя ножки, которыя онъ, Сагинъ, увидитъ, и видѣлъ уже на фотографическомъ снимкѣ...
-- Валентинъ Николаевичъ! мнѣ стыдно... Я не хочу, чтобы онъ видѣлъ меня. Я спрячусь на хуторѣ. Да?
-- Но развѣ жъ это возможно! Сагинъ -- милый и очень воспитанный человѣкъ, который умѣетъ держать себя такъ, что никого и никогда не стѣснитъ. И я убѣжденъ, что вы къ нему сразу привыкнете и станете даже друзьями. Тѣмъ болѣе, что онъ, вѣсь, и ѣдетъ сюда исключительно только ради васъ...-- не утерпѣлъ и ввернулъ я.
-- Какъ это: ради меня?
-- А такъ: увидѣлъ вашъ снимокъ -- и потерялъ голову...
-- Ну, зачѣмъ вы такъ говорите!
-- Но, милая моя Эосъ, при чемъ же тутъ я? Вѣдь, я же читалъ вамъ письмо Сагина...
-- Что жъ, что читали! Мало ли что можно писать... И онъ пишетъ... Просто -- такъ...
Это "такъ" было великолѣпно!
И не обнять, не усадить къ себѣ на колѣна, не расцѣловать эти блѣдныя, милыя щечки, не заласкать, не измучить вырывающуюся и шаловливо смѣющуюся Эосъ,-- не сдѣлать этого было нельзя. И все это я, конечно, про дѣлалъ...
-- Пустите...-- ласково боролась и вырывалась она.
-- Что,-- увидятъ?
-- Да...-- тихо шепнула она, обвивая мнѣ шею руками и нѣжно цѣлуя....
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это было вчера.
А сегодня Саша съ утра хлопотала и мило хозяйничала, готовясь къ пріѣзду Сагина...