LXXIII.
Все было готово. При входѣ въ аллею, на ровной, тѣнистой площадкѣ, усыпанной свѣжимъ пескомъ, накрытъ былъ обѣденный столъ. И тутъ же, сбоку, подъ липами, на отдѣльномъ столѣ, готовился чай. Я прошелъ и во флигель, гдѣ я рѣшилъ помѣстить Сагина, зная его любовь къ обособленности, и тамъ все сверкало чистотой и опрятностью. Постель, съ бѣлоснѣжнымъ бѣльемъ, стояла оправленной. На столѣ, въ большой комнатѣ (сосѣдней съ спальной), стояли въ вазахъ букеты розъ. Въ открытыя окна были вставлены сѣтки отъ мухъ -- этого бича нашей милой деревни лѣтомъ. Словомъ, на всемъ лежалъ отпечатокъ заботливой женской руки...
Я посмотрѣлъ на часы. Сагинъ долженъ былъ вотъ-вотъ пріѣхать. Я торопливо пошелъ къ крыльцу дома, боясь опоздать его встрѣтить...
-- Ѣдутъ!-- кто-то крикнулъ изъ дома.
И правда: послышался глухой конскій топотъ, рокотъ колесъ, и, затѣснившись немного въ воротахъ и снова свободно раздавшись вширь; пристяжными, на дворъ быстро въѣзжала коляска...
Сагинъ, какъ и всегда, стройный и статный, въ изящномъ, сѣромъ дорожномъ костюмѣ, съ сумкой черезъ плечо и широкополой, сѣрой шелковой шляпѣ, изъ-подъ которой мягко глядѣли его бархатистые, черные глаза и еще темнѣй казались его пышные, длинные волосы (особенно усы и заостренная слегка бородка), ловко выскочилъ изъ экипажа и быстро взбѣжалъ по ступенямъ крыльца...
-- Здравствуйте, Абашевъ!-- сказалъ онъ привѣтливо, обнимая и
цѣлуя меня.-- Ну, и какъ же у васъ хорошо здѣсь! Сколько зелени... Прелесть. Вы живете, какъ принцъ крови. Право. Что за усадьба! И какой: у васъ выѣздъ... Меня прямо очаровала ваша четверня. Лихіе кони!
-- Я радъ, что вамъ все это нравится. Идемте, Сагинъ. Что, проголодались съ дороги?
-- О, да, и очень...
-- Слушайте: вы не хотите сейчасъ искупаться?
-- Нѣтъ. Если позволите, я только умоюсь и вымою руки. Купаться мы будемъ потомъ. Кстати, и вещи... Онѣ еще только ѣдутъ за нами...
-- Какъ хотите. Идемте...
Я провелъ его въ свою уборную, и Сагинъ занялся своимъ туалетомъ...
Когда мы, обмѣниваясь короткими фразами, сходили съ Сагинымъ по ступенямъ балкона къ обѣденному столу,-- насъ встрѣтила, опрятно, по-праздничному одѣта, няня.
-- Здравствуйте, батюшка! Простите: не знаю, какъ мнѣ назвать васъ...-- низко, впоясъ, поклонилась старуха.
-- Здравствуйте, здравствуйте, Алена Никитична!-- торопливо подошелъ къ ней и подалъ ей руку Сагинъ.-- Я вотъ никогда не видалъ васъ, и сразу призналъ. Призналъ -- по разсказамъ о васъ Валентина Николаевича. Онъ, вѣдь, частенько о васъ мнѣ разсказывалъ...
-- Не забывалъ, стало быть, обо мнѣ, старухѣ, кормилецъ-то мой...-- удивилась и обрадовалась няня, и на глазахъ у нея сверкнули слезы...
Сагина, видимо, тронуло это. Онъ наклонился и неожиданно поцѣловалъ вконецъ смущенную этимъ старуху.
-- Спасибо, батюшка. И за что это вы меня, старуху, такъ балуете?
-- Я, Алена Никитична, очень люблю русскихъ нянюшекъ. И у меня тоже была няня, которую я очень любилъ. Но она умерла... Я вотъ увидѣлъ васъ -- и вспомнилъ о ней...-- и что-то задушевное, грустное прозвучало вдругъ въ голосѣ Сагина...
Сзади насъ послышался шелестъ платья и шорохъ шаговъ... Мы оглянулись.
И я видѣлъ, какъ вздрогнулъ Сагинъ и какъ по лицу его быстро скользнула свѣтлая тѣнь восхищенья...
Въ бѣломъ платьѣ, опоясанная широкой, зеленой лентой, и бронзированныхъ крохотныхъ туфелькахъ, передъ нами стояла взволнованная, блѣдная Саша.
Сагинъ почтительно выпрямился и снялъ шляпу.
-- А вотъ -- моя милая женушка,-- представилъ я Сашу.
Онъ поклонился...
-- Сагинъ. Пріятель вашего мужа.
Саша такъ вся и вспыхнула... И стала вдругъ сразу красавицей Эосъ. Она растерянно смотрѣли на Сагина -- и не давала руки ему.
Онъ самъ подалъ ей руку и, видимо, любуясь ею, ласково сказалъ ей:
-- Вамъ достаточно было позволить видѣть васъ, чтобы я сразу узналъ, что именно у васъ я и имѣлъ честь состоять поставщикомъ вашей крохотной обуви. Скажите: я сумѣлъ угодить вамъ? Вы заглаза не бранили меня за мою смѣлость?
-- О, нѣтъ!-- нашлась, наконецъ, Саша.-- И мнѣ только стыдно, что васъ затрудняли... Я бъ не посмѣла и думать объ этомъ... Все -- Валентинъ Николаевичъ...
Волнующаяся, застѣнчивая, она была прямо обворожительна...
Ласковые, черные глаза Сатина восторженно и восхищенно смотрѣли на нее. Онъ мало-по-малу приноровился къ ней, нашелъ нужный тонъ (изысканно-простой и бережливо-ласковый), и не прошло и получаса, какъ она перестала стѣсняться и мило, пріятельски, отвѣчала ему и даже сама. его спрашивала, радушно угощая его...
Няня сидѣла въ сторонѣ -- смотрѣла, слушала, и все еще, видимо, привыкала къ чему-то... Въ самомъ дѣлѣ, случилось нѣчто такое, что ее поразило. Она давно уже знала о моихъ отношеніяхъ съ Сашей. Съ первыхъ же дней. Уходя какъ-то рано утромъ отъ Саши, изъ ея свѣтелки-терема, я, спустившись уже съ лѣсенки, неожиданно столкнулся лицомъ къ лицу съ няней. Старуха сдѣлала видъ, что она не видитъ меня, и завозилась съ чѣмъ-то въ буфетѣ... Я тоже сдѣлалъ видъ, что не вижу, и, усмѣхнувшись на эту наивную хитрость тактичной старухи, прошелъ въ свою комнату. Такъ мы и устроились. Все стало по-новому, не такъ, какъ было. Жизнь нашего дома пошла инымъ курсомъ. Саша волей-неволей все больше и больше входила въ роль полновластной хозяйки. А няня все еще дѣлала видъ, что она "и знать не знаетъ и вѣдать не вѣдаетъ"... Она повторила знакомый уже намъ эффектъ съ Шапкой-Невидимкой, упрятавъ подъ сѣнь ея сразу насъ двухъ...
И вотъ случилось нѣчто такое, что сразу все спутало. И я, и Садикъ сказали вслухъ то, что надо было не видѣть, что сразу сняло маску съ истины...
Какъ же такъ?..
Старуха недоумѣвала -- и то вопросительно вперялась въ меня, то умиленно смотрѣла на Сашу, готовая вотъ-вотъ заплакать...