LXXIV.
Синяя лѣтняя ночь, влажная и ароматная, неслышно подкралась, и мы незамѣтили, какъ стало темно, какъ на столѣ у насъ появилась лампа, какъ чаемъ смѣнился обѣдъ, какъ и чай былъ давно ужъ поконченъ...
Сагинъ былъ (о это съ нимъ рѣдко случалось) "въ ударѣ" и неутомимо разсказывалъ о послѣднихъ петербургскихъ событіяхъ; о политическихъ новостяхъ; объ общихъ нашихъ знакомыхъ; о картинныхъ впечатлѣніяхъ дороги сюда; о томъ, что и онъ тоже давно уже утомился сутолокой городской шумной жизни, и что мечта его -- сбѣжать, какъ и я, зарыться на время въ деревнѣ...
-- Какъ хорошо у васъ здѣсь! Я давно уже не чувствовалъ себя такимъ молодымъ, здоровымъ и бодрымъ, какъ сейчасъ вотъ... И какой рѣзкій переходъ: сразу изъ каменныхъ жесткихъ тисковъ города вырваться въ эту необъятную ширь пространства... Душа расширяется. Глазъ отдыхаетъ на этихъ синѣющихъ даляхъ... И потомъ: эта мощь растительности, послѣ тощей и чахлой растительности сѣвера...
-- Но слушайте, Сагинъ: неужели же вы только на нѣсколько дней къ намъ? Я не пущу васъ...
-- О, нѣтъ! Я передумалъ уже. Мнѣ такъ хорошо здѣсь, что я, если позволите, затяну свой отъѣздъ на недѣлю и больше...
-- Пожалуйста!
-- Да!-- вспомнилъ вдругъ онъ.-- Мы заболтались -- и забыли съ вами пойти искупаться. Теперь уже поздно, конечно?
-- Почему поздно? Вы развѣ никогда не купались въ рѣкѣ въ это время? Это -- огромное удовольствіе. Но, только не въ купальнѣ уже, а прямо въ рѣкѣ, съ берега... Подъ садомъ у насъ есть пологій, песчаный берегъ съ прекраснымъ дномъ. Мы зажжемъ костеръ, и вы, господинъ художникъ, увидите очень эффектную картину...
-- Пожалуйста...
Я позвалъ Тимоѳея Ивановича, который былъ у меня... не знаю, право, чѣмъ. Онъ былъ и запаснымъ кучеромъ, и лакеемъ, и охотникомъ, а прежде всего -- чиновникомъ особыхъ порученій. Сейчасъ онъ былъ приставленъ къ Сагину. Черномазый, подвижной, съ быстрымъ взглядомъ внимательныхъ, острыхъ, карихъ глазъ, большой юмористъ и изобрѣтатель острыхъ словечекъ, Тимоѳей Ивановичъ былъ общимъ любимцемъ. Это былъ человѣкъ незамѣнимый.
-- Такъ, пожалуйста, Тимоѳей Ивановичъ, сдѣлайте все хорошо, и главное -- скоро.
-- Будьте покойны. Стриженая дѣвка...
-- Знаю, знаю...
-- ... косы не заплететъ,-- договорилъ-таки онъ.:
-- И костеръ поярче... Даже -- два. Съ двухъ сторонъ...
-- Слушаю-съ. Такъ, чтобы великолѣпіе было...
-- Вотъ именно.
-----
Я не обманулъ Сагина. Картина кyпанья, и правда, оказалась очень эффектной. На песчаномъ берегу полого сбѣгающемъ въ воду, разостланъ былъ коверъ. Съ двухъ сторонъ его ярко пылали костры. Сплошная стѣна, сада изъ старыхъ липъ, тополей и березъ служила фономъ картины. Прихотливо-изогнутая линія иззубренныхъ макушъ ихъ ложилась на небѣ и трепетала, и двигалась подъ вспышками ярко пылавшихъ костровъ... розоватые отъ огня стволы березъ и прожилки ихъ разорванныхъ и выступающихъ тамъ -- здѣсь развѣтвленій ярко пестрили сплошную стѣну густой мощной зелени, которая казалась такой не естественно-яркой; а выше и дальше въ стороны -- по ней отливало уже розоватое зарево пламени, отблескъ котораго ложился и на томъ берегу, и онъ слабо едва-едва розовѣлъ въ темнотѣ такою же сплошною стѣною густыхъ и темныхъ ракитъ, нависшихъ надъ самой водой... А та -- была неподвижна и, опрокидывая, отражала всю эту картину. И надъ всѣмъ этимъ, вверху, дрожали узоры далекихъ, мерцающихъ звѣздъ...
-- Тимоѳей Ивановичъ! вы -- волшебникъ...-- обернулся я къ понуро стоящей фигурѣ.-- Вы -- магъ!
-- Да-съ.
Сагинъ, смѣясь, оглянулся на этотъ милый отвѣтъ.
-- А развѣ это онъ инсценировалъ эту картину?
-- Онъ.
-- Тогда онъ, дѣйствительно, магъ. Чудная, фантастическая картина...
-- Знаете, какъ въ театрѣ...-- не унимался Тимоѳей Ивановичъ.
-- Вѣрно, вѣрно, Тимоѳей Ивановичъ! И вы мнѣ позвольте взять первый билетъ...-- сказалъ Сагинъ и протянулъ ему десять рублей.
-- Зинкую!
-- Это что же такое?
-- А по-польски -- спасибо.
-- Вонъ оно что! Такъ вы и языками владѣете?
-- Да-съ. Съ молоду, знаете, всѣ эти факультеты тамъ, курсы покончилъ... Теперь ужъ забылъ. Въ деревнѣ больше на дачѣ. Отъ малокровія больше... Семья, знаете, дѣти...
-- А вы и женаты?
-- Да-съ. По любви, знаете... Сперва, это, такъ -- для забавы... Стихи разные писалъ...
Сагинъ хохоталъ, какъ ребенокъ...
-- Бросьте его, Сагинъ. Онъ и купаться не дастъ вамъ...-- говорилъ я, входя уже въ теплую, словно нагрѣтую, воду.-- Экая прелесть! Идите, Сагинъ...
Всколыхнутая мною вода окрасилась кровью огня, и бугристою зыбью уносила все дальше и дальше кровавые блики...
-- Сейчасъ!-- отозвался Сагинъ и бросился въ воду.-- О, что за прелесть! Что за вода! И посмотрите: какая фантастическая картина! Я никогда не забуду ее. Да и вообще ваше "добровольное изгнаніе" такъ художественно обставлено, что я начинаю подозрѣвать -- не во снѣ ли все это? не брежу ли я? не ошибся ли я какъ станціей и не заѣхалъ ли я какъ-нибудь случайно въ Элладу? Или, можетъ быть, это -- неизданная (по счету -- третья) "Флорентійская Ночь" Гейне, и я такъ зачитался, что вижу все въявь?..
Костры пылали, и двойныя блѣдныя тѣни отъ нихъ бѣжали въ разныя стороны, трепетали и стлались по берегу, тянулись къ водѣ, и все не рѣшались, словно, отпрядывали назадъ, и снова тянулись...
На заросшей, узкой дорожкѣ, которая вилась у самой воды и уползала въ село, показалась стройная фигура женщины...
Я сразу узналъ ее.
-- Хрестя, ты?
-- Я, Валентинъ Николаичъ!
Опрятно одѣтая, въ сверкающей, бѣлой рубахѣ и красиво подоткнутой юбкѣ, она, гибко зыбясь вся, подошла къ костру и остановилась.
-- Откуда это ты?
-- Да вотъ -- была у васъ на поденщинѣ и засидѣлась. Завтра, сказывали, въ волость мнѣ надо... А Родивонычъ (ждала-ждала... въ лѣсу, что ли, былъ онъ?) сейчасъ только вотъ обыскался. Его попросить я хотѣла...
-- А, знаю...
-- Объ этомъ. (Она помолчала.) -- Жутко!-- поежилась она:-- а хорошо въ эту пору купаться. Вода-то, поди, вовсе теплая?
-- О, да!
-- Сама бы, кажись, искупалась...-- усмѣхнулась она.
-- А, что жъ, и прекрасно. Раздѣвайся...
Она засмѣялась и покосилась въ сторону Тимоѳея Ивановича...
-- Что?-- сразу смѣкнулъ тотъ.-- Я, что ль, помѣха? Такъ я, молодайка, былъ -- да весь вышелъ...-- сказалъ онъ и, правда, всталъ и зашагалъ въ сторону сада...
-- Ну, что же ты, Хрестя?
-- Да что это вы -- взаправду?
-- Конечно. Слушай: сдѣлай ты мнѣ одолженіе -- очаруй ты вконецъ моего гостя!
-- Ну-ну!-- отозвалась она и, не спѣша, разстегнула воротъ рубахи, развязала тесемки юбки, и какъ и тогда, красиво и гибко, словно змѣя, скользнула наружу...
Яркій свѣтъ двухъ костровъ упалъ на ея стройное тѣло, которое сейчасъ отъ огня казалось нѣжно-розовымъ мраморомъ. Она небрежно сбросила платокъ, и золотистые волосы ея короной легли на ея совсѣмъ еще молодой и задорной головкѣ.
-- Но она -- красавица!-- восторженно воскликнулъ Сагинъ, въ которомъ заговорилъ художникъ.
-- О, да!
Хрестя, не торопясь, словно давая намъ насмотрѣться на нее, пошла тихо въ воду. Красиво ежась отъ холода, она сдѣлала два-три шага -- и, вскинувъ руки, бросилась вплавь...
-- Нѣтъ, Абашевъ, я положительно ошибся на станціи! Т.-е. Даже не я, а этотъ чудакъ, начальникъ станціи, продавая билеты, читалъ, вѣроятно, Гомера -- и, по ошибкѣ, вмѣсто шнурованной книги, отрѣзалъ билетъ изъ этой безсмертной книги,-- и четверня вороныхъ, съ сатиромъ на козлахъ, унесла меня прямо въ Итаку...
Я невольно любовался восторгомъ Сагина и его цѣломудреннымъ отношеніемъ къ наготѣ Хрести. И надо было видѣть, какъ онъ нѣжно потомъ вынесъ ее изъ воды, и какъ онъ заботливо (небрежно покрывшись самъ простыней) вытиралъ ея точеное, дѣйствительно рѣдко-красивое тѣло, изрѣдка нѣжно цѣлуя его...
-- Вы, Хрестя, каждый день приходите ко мнѣ. Я буду васъ рисовать. Бросьте всѣ ваши дѣла. Я заплачу вамъ...
И онъ тутъ же упросилъ ее взять впередъ сто рублей, обѣщавъ заплатить и потомъ...
Хрестя ушла очарованной.
-- Какъ она красива! Какая пластика! Я завтра же сдѣлаю съ нея два-три эскиза...-- говорилъ восхищенный Сагинъ.
-- Сагинъ, пишите ее Магдалиной. Помните, какъ у Анатоля Франса?
Это--когда она, нагая, на узкомъ коврикѣ, вскинувъ вверхъ руки и запрокинувъ назадъ голову, такъ,-- что волосы ея касались пола, плясала и пѣла свои дикія, гортанныя пѣсни... Вы помните?
-- Да. Это -- очень красивая тема.
-- Или -- дайте ее вы нашей русской русалкой, которая ошиблась,
смѣшала зыбкую ниву ржи съ водой рѣки, и -- запуталась въ высокихъ, зеленыхъ колосьяхъ...
-- Какія у васъ, Абашевъ, красивыя, пластичныя мысли... Вы -- сами художникъ. И, если позволите,-- ласково сказалъ онъ:-- я возьму эти мысли...
-- Пожалуйста...