LXXV.
Поздно, сидя уже за ужиномъ, Сагинъ говорилъ мнѣ:
-- Какъ я, Абашевъ, люблю это нервное и напряженное состояніе переутомленности... Въ самомъ дѣлѣ: этотъ огромный двухъ-суточный переѣздъ сюда; эта утомительная качка вагоновъ и неустанное стремленіе куда-то впередъ; эти, безъ сна почти, двѣ ночи подъ-рядъ; а потомъ всѣ эти кричащія, эффектныя впечатлѣнія здѣсь,-- все это такъ сильно потратило меня, что я живу уже не тѣмъ обычнымъ запасомъ нервной силы, которымъ всегда располагаемъ мы, а черпаю уже изъ основного фонда. Я трачу капиталъ. Мозгъ самъ себя пожираетъ. И я знаю: завтра я расплачусь за это. Но сегодня, сейчасъ,-- мнѣ такъ хорошо! Я переживаю минуты рѣдкаго подъема духа... Хочется двигаться, жить... (Онъ помолчалъ.) -- Странное, право, это явленіе -- жизнь! Мнѣ часто хочется думать, что жизнь (вообще -- жизнь), если и имѣетъ себѣ оправданіе, то развѣ только эстетическое... Красиво -- стало быть и хорошо; стало быть -- и нужно, и вѣрно, и полезно, и морально, и достойно повторенія и подражанія... Красота -- это вѣчный и непреложный критерій всякой истины. Умница Тургеневъ геніально гдѣ-то обмолвился: "Венера Милосская, пожалуй, несомнѣннѣе римскаго права или принциповъ 89-го года". Да,-- но только зачѣмъ это трусливое "пожалуй"? Оно, какъ ударомъ кинжала, ранитъ красоту и мощь этой фразы -- и она истекаетъ кровью... О, нѣтъ, не "пожалуй", а -- безусловно такъ! Съ тѣхъ поръ, какъ это божественное откровеніе Грека явилось міру,-- съ тѣхъ поръ много воды утекло, и не одни уже "принципы 89-го года" стали сомнительны и вовсе невѣрными; а она -- эта изваянная правда -- она все еще не слышитъ (да и услышитъ ли когда?) ни ѣдкаго слова отрицателя, ни сомнѣвающагося слова скептика. Волны тысячелѣтій безрезультатно скользнули по ея божественному тѣлу, не смывъ ни одной черты этой пластической правды. И пусть не ворчатъ господа моралисты... Истинная Красота не можетъ быть пошлой, а вотъ ихъ "правды" часто, и очень, бываютъ совсѣмъ некрасивыми...
Сагинъ всталъ, прошелся взадъ и впередъ по площадкѣ, зашелъ въ тѣнь и, запрокинувъ гривастую голову, долго смотрѣлъ вверхъ, въ небо...
Я вздрогнулъ и прислушался.
Онъ тихо декламировалъ:
И звѣзды тихонько дрожали,
И звѣзды люблю я съ тѣхъ поръ...
-- Красота...-- задумчиво сказалъ Сагинъ и зашагалъ по площадкѣ.-- Она жива и никогда не умретъ въ Космосѣ. Вотъ она -- кругомъ насъ...
Но она умираетъ и блекнетъ въ душѣ человѣка. Мы вырождаемся. И правъ Герценъ -- Европа и ея цивилизація падаетъ и умираетъ, какъ нѣкогда падалъ и умиралъ мощный Римъ. Современный человѣкъ измельчалъ и выродился. Мы уже не вмѣщаемъ въ себѣ сильныхъ порывовъ. И современный художникъ не тотъ уже прежній подвижникъ, который, внѣ своего искусства, не зналъ ничего -- и все принесъ и сложилъ у ногъ своей милой... Нѣтъ. Современный художникъ -- лавочникъ. И его... въ кургузомъ пиджачкѣ этомъ и не узнаешь даже, и не различишь въ толпѣ! Онъ. давно уже, весь, съ головой, слился съ ней и утонулъ въ ней...
Онъ помолчалъ.
-- Леонардо да-Винчи...-- началъ онъ снова.-- Невѣроятно! Вы помните, Абашевъ, что онъ болѣе десяти лѣтъ рисовалъ свою "Тайную Вечерю"?
Я вздрогнулъ...
-- Помню. Объ этомъ писалъ, между прочимъ, и Гете...
-- Да?
-- Какъ же. Цѣлая статья. Только Гете говоритъ не о десяти, а о шестнадцати годахъ работы художника; и что, несмотря и на это, художникъ все-таки не смогъ закончить двухъ фигуръ -- Христа...
-- ...и Іуды!-- договорилъ Сагинъ.-- Читалъ. Помню. Такъ вотъ -- не смогъ закончить... И это -- при геніальныхъ силахъ Леонардо! У насъ теперь образцовъ такого безсилія не встрѣтишь. Мы все теперь можемъ... Мы мажемъ табуны Христовъ и Іудъ, и не годы уже тратимъ на это, а недѣли...
Онъ нервно подергивался и торопливо шагалъ взадъ и впередъ по площадкѣ...
-- Э, Сагинъ, полно вамъ...
...Скажите мнѣ лучше вотъ что: вы окончательно бросили вашу мысль -- написать Люцифера?
-- Безусловно. Колоссальнаго труда въ десять, шестнадцать лѣтъ "но, вѣдь, это -- Леонардо такъ... Мнѣ надо немножко побольше!),-- такого порыва я въ свою современную грудь не вмѣщу. Ну, а потратить на эту работу недѣлю, мѣсяцъ, два,-- этотъ подвигъ я охотно уступаю другимъ. Охотниковъ много. И потомъ: легко сказать -- Люциферъ!.. Написать Его, это значитъ написать все...
-- Т.-е., какъ это "все"?
-- А такъ. Сумѣть написать Его -- это значитъ сумѣть и понять Его. А понять этого Великаго Отрицателя, поди, не такъ-то легко... Библейскій миѳъ о Люциферѣ,-- миѳь, вкладывающій протестъ противъ Іеговы въ уста Его любимаго Ангела, т.-е.-- перваго на Небѣ, послѣ Бога,-- онъ курсивомъ подчеркиваетъ мысль о томъ, что протестъ этотъ -- не простая случайность, не просто шальная выходка перваго попавшагося забулдыги-ангела, а нѣчто грандіозное, мощное, органически вытекающее изъ данныхъ соотношеній силъ... Инстинктъ народа-младенца подсказалъ ему, что правда, которую онъ олицетворилъ въ лицѣ Бога -- не полная правда, и что она должна пройти сквозь горнило отрицанія и критики. И, давая намъ драматизмъ столкновенія этихъ двухъ Силъ Неба, миѳъ этотъ бросалъ грядущимъ вѣкамъ и тысячелѣтіямъ краснорѣчивый и геніальный намекъ, который мы, такъ-таки, и не сумѣли понять и дешифрировать. А въ этомъ-то, можетъ быть, и завязанъ былъ узелъ всего. Сумѣвъ понять этотъ геніальный намекъ миѳа, мы заглянули бы въ лицо Бога-Отца, а стало-быть, и въ лицо Бога-Сына... А что мы не смогли сдѣлать и этого, объ этомъ не мнѣ вамъ стать разсказывать: вы это знаете лучше меня,-- о чемъ свидѣтельствуетъ ваше письмо къ Еленѣ Владиміровнѣ Плющикъ, которое я (простите!) читалъ, и не даромъ: оно мнѣ договорило и дорисовало многое...
-- Да?-- удивился я неожиданности его ссылки, а прежде всего, тому, что письмо это могло что-то такое тамъ "дорисовать" ему.-- Я, Сагинъ, смутно помню это письмо. И думаю, что вамъ, сумѣвшему заглянуть въ лицо Люцифера, врядъ ли что надо "дорисовывать" въ указанномъ направленіи... Аотъ -- вашъ Люциферъ, мелькнувшій передо мной, какъ метеоръ,-- да -- онъ, правда это, нашепталъ мнѣ многое...
-- И прежде всего, конечно, то, что я бездарный и жалкій пачкунъ, дерзко ставшій лицомъ къ лицу съ этой, дѣйствительно, колоссальной темой... "О, еслибъ голосъ мой умѣлъ сердца тревожить"!.. Прощайте, Абашевъ. Пора. Поздно...
Мы молча встали и садомъ направились къ флигелю.
Свѣтало. И неувѣренно, устало словно, мерцали звѣзды... Съ террасы флигеля, въ просвѣтѣ, между ракитъ, виденъ былъ пологій скатъ, по которому бурѣло ржаное поле. И прямо надъ нимъ -- слабо алѣла заря. Рѣка начинала дымиться...
-- Скажите...-- началъ тихо Сагинъ:-- съ вами такъ не бываетъ? Иногда, вотъ въ такія минуты покоя (посмотрите: какъ тихо кругомъ), какой-та смутный порывъ... словно крыло пролетѣвшей, невидимой птицы, осторожно коснется вдругъ васъ, и захочется быть счастливымъ и радостнымъ; и опасливо оглянешься кругомъ, словно ищешь кого-то; и никого нѣтъ... Только дрогнетъ въ груди, словно толкнетъ кто... Съ вами такъ не бываетъ? Докторъ сказалъ бы, что это просто дефекты кровообращенія, что-нибудь въ родѣ порока сердца...
-- Очень возможно.
-- Да. Но жаль было бы повѣрить, что это такъ просто... Вы понимаете? Жаль было бы разстаться съ красотой, сложностью и музыкальностью этого переживанія, которое покрывается просто рецептомъ... Вѣдь, для этихъ ученыхъ варваровъ все -- талантъ, геній даже, искусство, поэзія, и всѣ наши аффекты,-- все это та, или иная форма ненормы, отклоненія. заболѣванія... Они все это кроютъ рецептомъ! Помните? Берне еще жаловался, что врачующій его докторъ скоро залѣчитъ его до полнѣйшей бездарности...
Онъ засмѣялся...
-- Но, виноватъ,-- вы все еще не отвѣтили мнѣ: съ вами бываетъ такъ?
-- Конечно. Но, вѣдь, формы всѣхъ этихъ скрытыхъ импульсовъ нашихъ, этихъ отголосковъ той внутренней жизни, которая таится у насъ "подъ порогомъ сознанья",-- онѣ разнообразны такъ... И я очень люблю всѣ эти кружевныя арабески нашихъ переживаній, эту музыку мысли и чувства... И будь онѣ болѣзнь, я тоже не отдалъ бы ихъ на растерзанье доктора, который, очень возможно, упряталъ бы все это подъ саванъ рецепта, посуливъ мнѣ въ награду за этотъ грабежъ здоровыя, красныя щеки и долгіе дни... А зачѣмъ мнѣ все это?
-- Перестаньте, Абашевъ! Передо мною мелькнулъ сейчасъ образъ знакомаго доктора. И докторъ этотъ -- Елена Владимировна Плющикъ. И милые глаза этого доктора глядятъ на насъ съ такой укоризной, что мнѣ стало жутко, и я все сказанное мною беру сейчасъ же назадъ, и готовъ хоть сейчасъ же, залѣчиться до смерти... Прощайте, Абашевъ!