LXXVI.
..."Какой онъ странный сегодня. Порывистый, взвинченный... Я такимъ никогда не видалъ его раньше. Переутомился, усталъ онъ съ дороги. Оттого, это"...-- размышлялъ я, шагая взадъ и впередъ по площадкѣ, возлѣ дома.
Въ мезонинѣ стукнуло окно...
Я оглянулся.
Въ амбразурѣ окна мелькнула фигура Саши. Она отворила окно и оперлась о подоконникъ. Въ бѣлой рубахѣ и бѣлой юбкѣ, съ пышной косой на плечѣ, она была такъ обворожительна, такъ женственна и такъ похожа на Гретхенъ... Только вотъ не такъ бѣлокура...
-- Валентинъ Николаевичъ!
-- Что, милая?
-- А вы все еще не спите?
-- Да. И развѣ жъ я могу уснуть, не побывавъ у васъ, моя Эосъ?
-- А я все поджидала васъ. Мнѣ бы хотѣлось поговорить съ вами. Можно?
-- Конечно. Сейчасъ и иду къ вамъ...
Когда я вошелъ въ ея комнатку, она все еще стояла, опершись у окна, и задумчиво смотрѣла въ садъ. Гибкая, тонкая талія ея отъ приподнятыхъ плечъ казалась еще тоньше и гибче. Я подошелъ къ ней, обнялъ ее и поцѣловалъ ея голыя плечи и пышные волосы.
Она обернулась ко мнѣ. обвила мою шею руками и порывисто какъ-то прижалась ко мнѣ, пьяня и волнуя меня этой близостью стройнаго, гибкаго тѣла, упоительную и чарующую нѣгу котораго я такъ уже зналъ, и къ счастью обладанья которымъ я все еще никакъ не могъ привыкнуть...
-- Валентинъ Николаевичъ! Ну, зачѣмъ вы такъ прямо сказали?
-- Что, милая?
-- Сагину... И онъ тоже...
-- Но что же именно?
-- Вы знаете...
-- Нѣтъ, Эосъ.
-- Зачѣмъ вы...-- и она прижалась ко мнѣ еще ближе и тихо шепнула мнѣ:-- зачѣмъ вы назвали меня... своей...
-- Ну? Дальше...
-- Женушкой...
-- Потому, что вы и есть моя женушка.
-- Но зачѣмъ, все-таки, такъ -- прямо? Мнѣ стыдно... И Алена Никитична... она, вонъ, не стала теперь называть меня "Сашей". И то, бывало, что нужно -- она сама и прикажетъ, а теперь, вонъ, ко мнѣ присылаетъ, и сама меня спрашиваетъ: какъ? Я стала ей говорить, что зачѣмъ она такъ дѣлаетъ? Какъ было, пускай такъ и будетъ. А она вдругъ: "Хозяйское это дѣло, матушка"... Я говорю ей: "Я для васъ та же самая Саша". А она: "Была, да вся вышла. Не Саша, а--Александра Гавриловна. Я, говорить, стара-стара, а изъ ума, слава Богу, не выжила. Статочное дѣло, говорить, жену своего хозяина да Сашей стать кликать!" Я стала говорить ей, что мнѣ это обидно и больно; что я ее за мать свою почитаю... А она все свое: "Не въ тебѣ теперь, дѣточка, дѣло. Теперь ты, говоритъ, не своей головой должна жить, а по его волѣ смекать. Какъ сказалъ -- такъ и дѣлать. Молчалъ, молчалъ онъ, а теперь и сказалъ вотъ. И не кому-нибудь зря, не на вѣтеръ, а петербургскому барину: такъ и такъ, молъ,-- жена. Я, старая, не оглохла, говорить,-- слышала. А теперь, стало-быть, пойди я, да и брякни при баринѣ-то этомъ: ".Саша"... А тотъ и глаза вылупитъ: какъ, дескать, такъ? То -- жена, а то вонъ -- нянька (прислуга!) "Сашей" кличетъ"?-- И что я ни говорила, а она -- все свое... (Саша задумалась.) -- Видите: что вышло!..
-- Вижу. Вышло то, что и должно было выйти. Няня -- старуха разсудительная. И въ томъ, что она говорила -- много практическаго смысла. И, знаете,-- по-своему она очень и очень права...
-- И вы то же?
-- Да, "и ты, Брутъ?"
-- Какой "Брутъ"?
-- Гм... А тотъ самый, который, вмѣстѣ съ другими, занесъ свой кинжалъ -- и... (я быстро сдернулъ съ плеча ея тонкую рубаху и, обнаживъ ея чудную, молочно-бѣлую, вѣющую холодкомъ грудь, поцѣловалъ эту прелесть) -- ударилъ прямо сюда! И онъ былъ очень близокъ тому, на кого онъ занесъ свой кинжалъ; и тотъ это видѣлъ и съ упрекомъ сказалъ ему: "И ты, Брутъ"? и закрылъ лицо свое тогой, такъ же вотъ, какъ и вы закрываете сейчасъ свое милое личико...
-----
-- Все это пустяки, моя милая Эосъ...-- говорилъ я, немного спустя.--
Все это войдетъ въ свои берега и распредѣлится по удѣльному вѣсу. А вы мнѣ лучше вотъ что скажите: какъ вамъ понравился Сагинъ?
-- Да. Онъ хорошій. Но...-- запнулась она.
-- ..."Мнѣ это "но" не нравится: оно хорошее начало рѣчи портитъ"...-- продекламировалъ я.
-- Онъ нехорошо глядитъ...
-- Ахъ, да,-- это!
-- Онъ смотритъ и говоритъ -- и, какъ будто бы, не на тебя и не съ то бой, а на кого-то другого...
-- Да, да! Это правда. Такъ смотрятъ только художники, поэты...
И они вправѣ сказать:
Когда, порой, я на тебя смотрю,
Въ твои черты вникая долгимъ взоромъ,
Таинственнымъ я занятъ разговоромъ,
Но не съ тобой я сердцемъ говорю...
-- Отчего это такъ?-- спросила она.
-- Оттого, моя милая, что они, эти прозорливцы, видятъ многое, чего мы съ вами не видимъ. Они, какъ никто, чувствуютъ пластику, т.-е.-- музыку линій нашего тѣла; и часто заслушаются этой музыкой, и ужъ не слышатъ и не видятъ того, что слышимъ и видимъ мы. А вы, моя обожаемая Эосъ, сплошная музыка линій -- и, оглушенный и очарованный ею, онъ вамъ и казался -- и страннымъ, и немножко разсѣяннымъ... Вѣдь, если ужъ я, простой смертный, пьянѣю, глядя на васъ, моя прелесть, "кольми паче онъ?"...
-- Валентинъ Николаевичъ!-- неожиданно спросила вдругъ Саша:-- правда это, что вы...-- и она запнулась и нерѣшительно посмотрѣла на меня исподлобья.-- Я боюсь васъ спросить...
-- Что такое?
-- Правда это, что вы сегодня купались...
-- ...вмѣстѣ съ Хрестей?-- договорилъ я.
-- Да.
-- Правда. И вамъ это не нравится. Да?
-- Нехорошо это...-- тихо сказала она и потупилась...
-- Нехорошо? Но почему? Для меня лично, красота Хрести, послѣ того, какъ я видѣлъ васъ, не имѣетъ цѣны. Я просто хотѣлъ угостить этой музыкой линій художника-гостя. И она очень понравилась Сагину. Онъ просилъ ее приходить и будетъ съ нея рисовать...
-- Какъ,-- голую?
-- Да.
-- Какъ ей не стыдно!
-- Ну, это -- вопросъ ужъ другой. Вамъ не нравится то, что и я тоже смотрѣлъ на голую Хрестю. Такъ, вѣдь?
-- Да,-- тихо шепнула она.
-- Ну, а мнѣ, милая моя Эосъ, не нравится то, что вамъ это не нравится; а прежде всего -- то, что вы объ этомъ меня спрашиваете. Очень возможно (да и навѣрно такъ), что я не разъ и не два, и не одну Хрестю буду видать голой. Я въ этомъ дурного не вижу. Но у меня, Эосъ, могутъ быть и дурные поступки; но судья этимъ поступкамъ -- я.
Курчавая головка Саши тупилась ниже и ниже...
-- Простите,-- тихо сказала она.-- Я ни въ чемъ не смѣю судить васъ. Я только хочу васъ любить, и хочу, чтобъ и вы... чтобъ и вы... тоже...
-- Любилъ васъ?
-- Да...-- заплакала Саша.
-- Слушайте, Эосъ, я очень люблю васъ! И говорю вамъ: мнѣ мало интересна всякая Хрестя. А она очень красива. У меня есть -- вы. И вся моя душа полна вами. И вся моя бѣда только въ томъ, что я почти никогда васъ не вижу,-- не вижу васъ всю... Моя Эосъ не любить, когда я смотрю на нее. Она всегда закрываетъ лицо. Ей непріятно это...
Я усадилъ ее на колѣна и поцѣлуями стеръ ея слезы...
Какъ онѣ украшали ее!...
-- О, Эосъ! Я вижу, что вы такая же небережливая и неэкономная хозяйка, какъ и ваша тезка -- Заря, которая тратитъ такую уйму алмазовъ и жемчуга на розсыпь росы... А я не хочу этой напрасной траты вашихъ слезинокъ-жемчужинъ: онѣ, можетъ быть, и для меня пригодятся...
-- А зачѣмъ вы такъ говорите, что мнѣ непріятно, когда вы... всю меня видите? Это неправда. Мнѣ только стыдно немножко. Но вы всегда, всегда смотрите...-- и она опять вся прижалась ко мнѣ и обвила мою шею руками.-- Я -- вся ваша... Я только не знала, что это вамъ непріятно... И если вы хотите, дорогой мой, такъ -- вотъ! вотъ!...-- и она, растегнувъ плечи рубахи и торопливо порвавъ тесемки юбки, небрежно столкнула все это внизъ -- и, божественно-нагая, залитая розовымъ свѣтомъ зари (которая давно уже смотрѣла къ намъ въ окна), прильнула ко мнѣ и обвила меня нѣжной гирляндою рукъ,-- Милый! Желанный мой! Я вся, вся ваша...
Я замеръ въ восторгѣ, и только покрывалъ поцѣлуями это божественное тѣло...
-- Милый, вы плачете!?-- испуганно заглянула въ лицо мое Саша...
-- Да! Плачу, какъ Грекъ,-- отъ восторга и счастья, и о томъ, что никогда ужъ не буду счастливѣй...