LXXVII.
Однимъ изъ непремѣнныхъ условій всякаго гостепріимства, которое имѣетъ своей цѣлью -- не стѣснить и утомить гостя своими непрошенными и надоѣдливыми заботами о немъ, какъ это всегда и бываетъ, а, наоборотъ, дать ему полную возможность устроиться у васъ, какъ у себя дома, это -- умѣть забыть о немъ. Я такъ и сдѣлалъ. Я предоставилъ въ полное распоряженіе Сагина все, чѣмъ располагала моя усадьба: лошадей рyжья, удочку, лодкy, садъ лѣсъ, книги... И прежде всего, въ роли мольеровскаго Сганареля, при немъ состоялъ незамѣнимый Тимоѳей Ивановичъ, который съ первыхъ же дней совершенно очаровалъ его и, прежде всѣхъ, легъ на полотнѣ его безконечныхъ этюдовъ...
Давъ ему, такимъ образомъ, полную возможность -- располагать своимъ временемъ, какъ онъ хотѣлъ, я въ то же время и самъ ничуть не мѣнялъ своего привычнаго образа жизни.
По утрамъ мы, обыкновенно, сходились за чайнымъ столомъ; и до обѣда -- онъ уходилъ къ себѣ писать свои этюды съ Хрести (она приходила къ нему съ утра), а я уѣзжалъ верхомъ въ лѣсъ, а нѣтъ -- читалъ, или работал.ъ у себя въ кабинетѣ. Обѣдъ опять соединялъ насъ. И чаще всего, послѣ обѣда, мы не разлучались уже. Да и -- когда было? Вечерній чай мы пили въ лѣсу (и это особенно нравилось Сагину); а, возвратившись поздно домой, мы купались въ рѣкѣ (чаще всего съ кострами); потомъ -- ужинала и незамѣтно засиживались съ нимъ до разсвѣта...
-----
Иногда Сагинъ приносилъ показывать намъ свои этюды. И трудно бывало оторваться отъ этихъ бѣглыхъ набросковъ. И невольно поражала эта чудная способность художника сумѣть подойти къ своей темѣ, т.-е.-- сумѣть уловить характерныя особенности ея. И это тѣмъ болѣе бросалось въ глаза, что всѣхъ, кого рисовалъ онъ, мы близко и хорошо знали.
Тимоѳей Ивановичъ стоялъ, небрежно подпершись разставленными пальцами лѣвой руки (въ правой держалъ онъ "сигарку"), и -- понуро смотря въ сторону -- въѣдался во что-то глазами...
И я хорошо зналъ эту позу. Это значило, что Тимоѳей Ивановичъ созерцаетъ. Бывало это съ нимъ. Прикуется онъ иногда взглядомъ къ какой-нибудь вещи -- да такъ и застынетъ, словно очарованный, въ своей неподвижной позѣ...
-- Да!-- проникновенно соображаетъ онъ:-- колесо, скажемъ... Ступка эта, напримѣръ; спицы, ободъ... Придумывалъ же это кто-нибудь! И -- какъ, и -- что.. Одно -- къ одному. Всѣ причиндалы эти... А тамъ: телѣга -- тарантасъ -- фаэтонъ... Чудно!
Такимъ и зарисовалъ его Сагинъ.
-- Тимоѳей Ивановичъ! а, вѣдь, вы здѣсь живой,-- сказалъ я, желая знать его мнѣніе.
-- Да-съ.
-- О, Тимоѳей Ивановичъ!-- воскликнулъ Сагинъ:-- повѣрьте: я истинно скорблю о томъ, что не могу написать на полотнѣ красками это ваше великолѣпное -- "да-съ"...
-----
Не менѣе удачны были и остальные этюды.
Иванъ Родіоновичъ взятъ былъ художникомъ въ моментъ его конторскихъ занятій. Глядя поверхъ очковъ и положивъ руку на счеты, онъ грозно вперялся куда-то въ пространство, рѣшая какое-то свое бухгалтерское "быть, или не быть"?..
Увидя картину, Иванъ Родіоновичъ залился длиннымъ, частымъ, неслышнымъ смѣшкомъ -- и утонулъ въ своихъ добрыхъ, мелкихъ морщинкахъ... Сагинъ быстро смѣнилъ картину, и смѣющійся Иванъ Родіоновичъ отразился, какъ въ зеркалѣ. Эффектъ былъ неожиданъ и вызвалъ дружный общій хохотъ...
Няня у Сагина вязала чулокъ -- и задумалась...
Морщинистыя, старыя руки ея лежали съ чулкомъ на колѣнахъ, а добрые, свѣтлые глаза няни смотрѣли кротко и ласково. И глаза эти были такъ неожиданны надъ этимъ строго-сомкнутымъ ртомъ который (всегда мнѣ это казалось) кого-то и въ чемъ-то еще не простилъ...
-- Аркадій Дмитріевичѣ.-- взмолилась Саша: -- отдайте мнѣ этотъ портретъ...
-- Пожалуйста. Но только вы мнѣ позвольте не ограничиваться этимъ бѣглымъ наброскомъ и написать вамъ вполнѣ законченный портретъ Алены Никитичны. А пока -- пожалуйста...
-- Да. Но мнѣ... только...
-- Что?
-- Я боюсь затруднить васъ...
-- Нисколько, работать для васъ -- огромное удовольствіе для меня, и еще пріятнѣе было бы работать съ васъ...
Саша потупилась...
-- И, кто знаетъ, можетъ быть, мнѣ и придется пережить это удовольствіе, если только Валентинъ Николаевичъ довѣрчиво отнесется къ моимъ силамъ и поручитъ писать мнѣ картину божественной прачки...
-- Я Cагинъ, могу только просить васъ объ этомъ. Но и у меня тоже есть свое "но"...
-- Вамъ хочется заплатить мнѣ,-- сухо спросилъ онъ.
-- Э, Сагинъ, сказать такъ -- это еще не значитъ имѣть право на это. И, измѣни мы роли...
-- Но, слушайте, Абашевъ: и я, и вы -- мы оба люди со средствами. И, стало быть, для насъ это вопросъ чисто принципіальный. И, согласитесь, что это особенно...
-- ...несимпатично, хотите сказать вы? Да. Но, виноватъ, маленькая диверсія въ сторону... Вы, вотъ, какъ-то, на-дняхъ, мнѣ говорили, что вамъ въ деревню нужна пара дышловыхъ...
-- Ну, и -- что же?-- насторожился Сагинъ.
-- У меня есть эта пара. Вы -- какъ?-- возьмете ихъ, не пытаясь платить мнѣ?
-- Но, позвольте, сударь! Картину (не я -- другой) напишутъ вамъ за тысячу, и даже дешевле...
-- Предположимъ.
-- А ваша пара (я знаю: мнѣ говорили) стоитъ -- двѣ...
-- И вамъ -- что же?-- хочется доплатить мнѣ?-- перефразировалъ я, умышленно имитируя его интонацію...
Онъ усмѣхнулся, взглянулъ на меня -- и мы оба засмѣялись...
-- Да,-- сказалъ онъ:
--
Все это было бы смѣшно,
Когда бы не было такъ грустно...
-- Вотъ, именно. Какъ же! Мы широко и свободно рѣшаемъ міровые вопросы, мы смѣло заглядываемъ въ лицо Люцифера... А вотъ, въ своей личной жизни, у себя дома, мы всѣ, цѣликомъ, укладываемся въ скорлупу всѣхъ этихъ мѣщанскихъ опредѣленій и формулъ...
-- А, что жъ!-- усмѣхнулся Сагинъ.-- Флоберъ гдѣ-то сказалъ, вѣдь, что надо (или -- можно) "жить по-мѣщански и мыслить, какъ полубогъ"...
-- Да. И тотъ же Флоберъ сказалъ, между прочимъ, и то, что "толстое брюхо Санчо-Пансо порвало поясъ Венеры". И, надо думать, рветъ это брюхо и не только, что поясъ Венеры...
-- Великолѣпно! И мой совѣтъ (простите, Александра Гавриловна, мнѣ мою вульгарность!): прикрыть свои животы и перестать говорить о рубляхъ...
-- Да. И завтра же -- пара сѣро-стальныхъ съ бѣлыми хвостами пойдутъ къ вамъ въ деревню...
-- Согласенъ.
Я, молча, пожалъ его руку...