СХХІ.
Прошелъ мѣсяцъ -- другой, послѣ отъѣзда Сагина, а я все еще никакъ не могъ привыкнуть къ отсутствію этого умнаго, сложнаго и чуткаго собесѣдника, къ которому я такъ привыкъ за послѣднее время. Переписка у насъ не вязалась: писать коротко -- значитъ, ничего не писать, а много писать -- утомительно. Да и о чемъ? Не о всемъ, вѣдь, легко пишется, о чемъ легко говорится... Часто -- жестъ, интонація голоса рисуютъ цѣлый порядокъ мыслей, о которыхъ не всегда удобно, а подчасъ и вовсе тяжело и утомительно говорить... Иное дѣло -- писать. Здѣсь, волей-неволей, въ силу самой конструкціи рѣчи, вносишь ненужную, а иногда и стѣснительную ясность... Мы оба это сразу смекнули -- и наша переписка ограничилась короткими записками, и всякій разъ -- по спеціальному поводу...
Я съ нетерпѣніемъ ждалъ лѣта, мечтая о пріѣздѣ Сагина, и въ то же время не вѣрилъ, что я скоро, да и вообще -- когда-нибудь увижусь съ Сагинымъ... Почему это такъ -- я не сумѣлъ бы отвѣтить. И вначалѣ меня безпокоило это, и даже пугало, а потомъ я просто пересталъ думать объ этомъ, отнеся это къ одной изъ своихъ странностей. Я никогда не вѣрилъ и не вѣрю въ предчувствія,-- и брезгливо и сейчасъ посторонился отъ этой навязчивой мысли...
А тутъ еще и эта проклятая зима 1890 года... Это былъ канунъ голода! Холодные, пронизывающіе вѣтры жадно лизали обледенѣлую, голую землю, которая, скованная морозами, трескалась и выдувалась... Снѣга почти не было. Льдистая, шершавая кора покрывала землю. И только въ оврагахъ, лѣсахъ и у селеній (тамъ, гдѣ была защита отъ вѣтра) лежали жесткіе, какъ каменныя глыбы, сугробы чернаго, запыленнаго землей снѣга, придавая всему еще болѣе мрачный оттѣнокъ... Ночами, когда свѣтила луна, казалось, что мертвая и обледенѣлая планета наша, какъ почернѣлый трупъ, безцѣльно неслась куда-то. въ пространство... И чувство невольнаго ужаса тисками давило грудь всякаго. Лица всѣхъ были суровы и пасмурны. Такой зимы не помнилъ никто -- и всѣ не умѣли себѣ ясно представить, чѣмъ все это кончится. Надъ Русской Землей вставалъ призракъ голода,-- и забытая всѣми деревня сиротливо задумалась... Темное крыло мрачныхъ думъ коснулось и нашей усадьбы... Лицо няни было сурово. Она часто вздыхала и, молча, крестилась...
-- Что это ты, няня?
-- Гнѣвъ, батюшка, Божій идетъ на насъ!-- пророчески говорила старуха -- и губы ея сжимались еще непреклоннѣй...
Иванъ Родіоновичъ тоже выглядѣлъ пасмурно...
-- Что,-- плохо?-- спросишь иной разъ у этой понурой фигуры.
-- Плохо, Валентинъ Николаевичъ. Голодъ будетъ. По газетамъ вонъ, пишутъ (сами знаете): вездѣ такъ... Конечно,-- всѣ подъ Богомъ ходимъ; а только...-- и онъ всякій разъ ломалъ свою рѣчь, словно, боялся "въ недобрый часъ молвить"...
-----
Картину этой страшной зимы я особенно помню. Я никогда такъ много не ѣздилъ,-- и;она у меня оттиснулась въ памяти. Я аккуратно черезъ день бывалъ у Зины. Это вошло ужъ въ привычку -- и, несмотря ни на какую погоду (метель, бурю), мнѣ, не спрашивая, готовили лошадей послѣ обѣда. Въ виду трудности переѣзда по восьми верстъ въ-конецъ по безснѣжной, бойкой дорогѣ, мнѣ сдѣлали "пошевни", то-есть -- обшили рогожей простыя розвальни, безъ подрѣзовъ, и отобрали тройку выносливыхъ коней съ рабочей конюшни. Въ йорню у меня шла сѣрая кобыла, рослая, горбатая, подпружистая, съ большой, горбоносой головой (ее такъ и звали -- "Горбоносая"),-- лошадь громадной силы и рѣдкой выносливости. При всей своей неуклюжей массивности, она была очень рѣзва и шла, какъ рысакъ. Два пристяжныхъ бурыхъ мерина были подъ стать коренной,-- сухіе, поджарые, помѣсь отъ лихой донской кобылы, отъ которой Иванъ Родіоновичъ вывелъ не одну прекрасную рабочую лошадь...
Подобравъ мнѣ эту тройку, онъ такъ и сказалъ мнѣ:
-- На этихъ не бойтесь: не кормя, верстъ полтораста уѣдете!
И правда: мы за зиму стерли не одну пару полозьевъ, проѣзжая крупной рысью по 16-ти верстъ (въ два конца), по голой и мерзлой дорогѣ. Приходилось и такъ, что иной разъ полозья отъ тренья дымились...
Лихая была эта тройка!
Сергѣй тряхнулъ стариной -- и подвязалъ подъ дугой старый -- "отцовскій" -- колокольчикъ, который, какъ память, стоялъ у меня на письменномъ столѣ. Онъ упросилъ меня -- дать его... Плачущій, "малиновый" звонъ его опять уносилъ куда-то въ морозныя, зимнія ночи свою тоску и свою беззавѣтную удаль...
И, Богъ мой, сколько я пережилъ и передумалъ подъ этотъ плачущій звонъ стараго колокольчика... Подъ этотъ звонъ, меня поджидали Зина и Саша, одна -- "въ темные зимніе дни", другая -- "въ ясныя зимнія ночи"... А оледенѣлая, черная планета неслась оуда-то въ пространство,-- и что-то мистически-жуткое было въ этой мрачной картинѣ... Словно, космическая міровая катастрофа караулила насъ...
Да: страшная это была зима, и я ее никогда не забуду...