СХХІІ.
Каждый мѣсяцъ я -- по нѣскольку дней -- проводилъ въ "гнѣздышкѣ Зины",-- и это временно отрывало меня отъ созерцанія трупа-планеты, которая, за стѣнами города, становилась невидной. И, убаюканный пѣніемъ Зины, я отрывался отъ мрачныхъ мыслей, которыя навѣвались этой мрачной картиной оледенѣлой, черной равнины, подъ аккомпанементъ плачущаго звона стараго колокольчика... Въ обществѣ Зины я всецѣло уходилъ въ міръ художественныхъ переживаній... Это были бесѣды на тему -- "о Шиллерѣ, о славѣ, о любви"... она увлекала меня въ чарующій міръ музыки, да и сама она была вся сплошь музыка...
Въ послѣднее время, я особенно увлекался ея исполненіемъ аріи Далилы, изъ оперы Сенъ-Санса, и колыбельною пѣсней Гречанинова. Я положительно не могъ ни тѣмъ, ни другимъ наслушаться и насытиться...
И что за слова!
При звѣздахъ лучистыхъ,
У рѣчки сребристой,
Его стану ждать,
Молиться, страдать...
А потомъ (вскорѣ за этимъ):
Любовь, дай обаянье,
Чтобы въ грудь его ядъ влить,
Чтобы Самсонъ, среди лобзаній,
Моей рукой могъ преданъ быть...
Зина вносила въ свое исполненье всю жгучую страстность восточной женщины, которая, какъ змѣя, вьется въ объятіяхъ любовника,-- лобзаетъ и въ то же время язвитъ, и предаетъ, и глумится надъ тѣмъ, кто ей довѣрился... "потому -- послѣ коварно-вкрадчиваго голоса гетеры-тигрицы,-- голосъ Зины мѣнялъ, до неузнаваемости, свое выраженіе, и ужъ не женщина-тигръ, а женщина-ангелъ ласково пѣла мнѣ: --
Спи, младенецъ мой прекрасный,
Баюшки-баю...
Тихо смотритъ мѣсяцъ ясный Въ колыбель твою...
Бѣдный Самсонъ! и страшная Далила!
Я прижимался лицомъ къ крохотнымъ ножкамъ Зины и застывалъ въ этой пoзѣ, измученный до боли своимъ счастьемъ... А великолѣпные, черные, бархатистые глаза Зины ласково, сквозь слезы, смотрѣли на меня, и она, ласково yлыбаясь, говорила мнѣ:
-- Я положительно проникаюсь почтеніемъ къ своимъ ногамъ и боюсь ими пользоваться,-- онѣ давно уже канонизированы твоими поцѣлуями, милый, и я начинаю пугаться, что мнѣ не на чемъ будетъ ходить... Неужели, сударь, вамъ будетъ пріятно видѣть вашу молодую жену безногой калѣкой, которую будутъ носить на носилкахъ?..
И какъ она мило смѣялась! И какъ граціозно отнимала у меня свои чудныя ножки!..