СXCVI.
Въ лѣсу было тихо. Ни одинъ листъ не шелохнулся. Неслышно и мягко (какъ по ковру) ступала лошадь по травянистой дорожкѣ. Какъ призраки, смутно бѣлѣли стволы березъ... Я поглядѣлъ вверхъ,-- въ просвѣтахъ, между вѣтвями, сквозило синее небо, съ бѣловатыми пятнами Млечнаго Пути и узорами созвѣздій... Глухо и жутко было въ лѣсу. И я былъ радъ, когда дорожка выползла въ поле и нырнула въ высокую рожь... Свѣтло стало. Кричалъ коростель. И далеко въ полѣ пѣлъ кто-то въ ночномъ,-- и пѣсня эта, затяжная и грустная, стонала и плакала... Ночь словно слушала пѣсню -- я грустно задумалась. Да,-- на всемъ, куда ни посмотришь, лежала грустная складка. Грустно стояла высокая рожь, наклонившись подъ сизой росой. Грустно о чемъ-то задумалось поле. Грустно и "звѣзды въ бездну лучи свои сѣяли"...
Отчего это такъ? И всегда это такъ. О чемъ груститъ Космосъ? И отчего это, всегда и во всемъ,-- на самой веселой и блещущей красками дня (даже и весенней) картинѣ,-- когда все, словно, смѣется,-- гдѣ-нибудь, но непремѣнно лежитъ уже грустная складка?.. То -- задумается кустикъ на обрывѣ овражка;то -- замечтается синяя даль; то -- грустная дума ляжетъ на одинокій пустынный курганъ, и глядишь на него, и хочешь невольно спросить:
Вы, курганы, курганы сѣдыя,
Насыпные курганы, степные!
Вы надъ кѣмъ, подгорюнившись, стонете?
Чьи вы бѣлыя кости хороните?
Можетъ быть, это -- міровая грусть человѣка, изъ года въ годъ, изъ вѣка въ вѣкъ, входила въ эту картину міра, и разъ навсегда пропитала ее стономъ, и жалобой, и плачущей пѣсней,-- и грусть эта легла на широкой груди Космоса, и запуталась въ этихъ лѣсахъ, заползла въ эти овражки, притаилась въ синѣющихъ даляхъ, и -- "стонетъ и дрожитъ Эоловой струной", какъ далекое эхо прошлаго...
-----
На хуторѣ спали уже...
Даже и караульщика было неслышно. Я привязалъ лошадь, отомкнулъ дверь и вошелъ въ комнату. Въ ней было какъ-то особенно глухо. О чемъ шепталась она? Я зажегъ лампу и -- осмотрѣлся... Все было въ порядкѣ. Мемуары мои (я ихъ привезъ отъ Елены) лежали на столѣ. Здѣсь я и закончу ихъ. Бумаги, конверты -- все было готово. Я вынулъ свою драгоцѣнность (она лежала у меня на груди) -- Золотую Косу и положилъ ее на столъ. Тонкій и знакомый мнѣ ароматъ струился отъ ней... Она слегка разгибалась и казалась живой...
Она была мучительно прекрасна!
...Да! (вспомнилось мнѣ),-- а телеграмму къ Сагину...
Я написалъ:
-- Аркадій, пріѣзжай немедленно. Очень нужно, Абашевъ.--
Разбудивъ караульщика (дѣда Анисима), я приказалъ ему снарядить сейчасъ же верхового на станцію, вручивъ телеграмму и объяснивъ ему -- что и какъ...
Вернувшись, я усѣлся за письма {Изъ этихъ послѣднихъ писемъ Абашева уцѣлѣло только лишь два: письмо къ З. А. Костычовой и А. Д. Сагину. Третье письмо -- къ А. Г. Ермаковой -- было испорчено. Отъ него уцѣлѣло лишь нѣсколько фразъ, которыя будутъ приведены нами въ своемъ мѣстѣ -- въ приложеніи къ мемуарамъ Абашева. (Примѣчаніе издателя.)}.
-----
(Письмо къ З. А. Костычовой.)
Зина! (позволь мнѣ назвать такъ тебя) прежде всего -- прости меня: я не могъ удержаться -- не увидѣть тебя въ этотъ вечеръ... Меня неудержимо потянуло къ тебѣ,-- я хотѣлъ подъѣхать къ окну -- увидѣть тебя издали и, почтительно обнаживъ свою голову, поклониться "красивому прошлому"... Но я не разсчиталъ своихъ силъ. Я увидѣлъ тебя -- и не удержался... О, мнѣ такъ мучительно хотѣлось припасть къ твоимъ маленькимъ ножкамъ -- такъ, какъ я это могъ и "мѣлъ дѣлать раньше. Мнѣ запретили ласкать ихъ,-- у меня отняли это великолѣпное право... И я не упрекаю тебя. Я былъ не тѣмъ, кого ты могла и хотѣла любить. Ты ошиблась -- и отшатнулась... Ты потребовала отъ меня -- не мѣшать тебѣ въ этомъ твоемъ рѣшеніи уйти и стать мнѣ, чужой. И мнѣ оставалось только преклониться передъ твоей волей. Я такъ и сдѣлалъ. Но теперь, въ этотъ вечеръ (вѣдь, мы никогда уже больше не встрѣтимся!),-- теперь ты мнѣ позволь сойти съ накатанныхъ рельсъ такта и искренно сказать тебѣ свое "прости"...
Мнѣ говорить много не зачѣмъ. Да и не скажешь всего теперь! Я могу это сдѣлать нѣсколько иначе. И вотъ какъ. Я отсылаю къ тебѣ свои мемуары, которые я началъ писать давно (какъ только пріѣхалъ сюда). Можетъ быть, они помогутъ тебѣ освѣтить многое иначе,-- не такъ, какъ тебѣ это раньше казалось... Я не лгалъ въ нихъ. Я писалъ, какъ могъ и умѣлъ, занося по горячимъ слѣдамъ свои впечатлѣнія... Мемуары эти читала Елена (исключая послѣдней части). И вотъ -- я вручаю ихъ тебѣ. Прочтя ихъ, ты поймешь и не удивишься тому, что я рѣшилъ прекратить эту затяжную муку, которая звалась "моей жизнью". Богъ съ ней! Я слишкомъ усталъ. Пора...
Ты ушла... ушла и Елена...
Нѣтъ! Это ужъ слишкомъ...
Прощай и прости! Прости за все, что тебѣ пришлось испытать черезъ меня! И спасибо тебѣ, милая, славная, любимая (я мучительно любилъ и люблю тебя!-- спасибо за то счастье, которымъ когда-то дышалъ я...
Да! Надѣюсь, что ты не откажешься исполнить мое послѣднее желаніе. Сагинъ тебѣ скажетъ -- какое. Если откажешься, такъ знай, что мнѣ это (въ одномъ предположеніи даже) больно, очень больно...
Нашъ уголокъ (его продавали -- и я купилъ его) сбереги, если хочешь. Я послѣ тебя тамъ уже не былъ. Это было бы очень мучительно... О чемъ тамъ сейчасъ шепчутся комнаты? О томъ, вѣроятно, что я очень-очень люблю тебя и что я очень-очень несчастенъ...
Прощай, Зина!
Абашевъ.
...О, какъ бы я хотѣлъ еще разъ припасть къ твоимъ ножкамъ, прижаться лицомъ къ нимъ, закрыть глаза и -- затихнуть... Усталъ я. И грудь сильно ломитъ. Нынче въ первый разъ я почувствовалъ во рту привкусъ крови...
Прощай!..
-----
(Письмо къ А. Д. Сагину.)
Милый и дорогой Аркадій. Ты, конечно, въ виду такихъ исключительныхъ обстоятельствъ, извинишь меня за телеграмму и вообще -- за всю эту сумятицу... Жизнь слишкомъ нагнела мнѣ на грудь -- и я рѣшилъ "стать спиной къ земному солнцу", Ты уже не застанешь меня. Да и не во мнѣ дѣло. Я -- какъ прочитанная книга -- теряю свой интересъ. Меня безпокоитъ моя милая, славная Эосъ... Вотъ. Потому-то я такъ настойчиво и зову тебя! Мы -- особая статья. Но жаль, мучительно жаль этихъ непосредственныхъ и простыхъ сердцемъ людей, которые любятъ, страдаютъ и безсильно рвутъ свои волосы... Жаль мнѣ Эосъ. Побудь здѣсь, родной, пока все это войдетъ въ берега...
Я даже особенно и не прошу тебя. Знаю: ты все это сдѣлаешь. Я только впередъ тебѣ говорю "спасибо" и прошу простить за безпокойство. Жаль, что не могу прибавить, что пригожусь-де и самъ...
Мысль о такомъ выходѣ давно уже посѣщала меня. Въ Петербургѣ еще... Но все же -- я пришелъ къ ней уторопленнымъ шагомъ. Мнѣ "доломала грудь" смерть Елены. Ты не знаешь еще... Я тебѣ не писалъ, да и не могъ,-- некогда было. Да,-- она умерла. Отъ тифа. Заразилась въ командировкѣ -- и на моихъ глазахъ умерла... Ее не отдали мнѣ. Боялись. Она (это ужасно!) стала для всѣхъ предметомъ ужаса... Она! Елена!... Ее поторопились зарыть... Вещи ея конфисковали и сожгли... Ты понимаешь -- какъ все это ужасно? Я не вынесъ этого. Я вотъ -- пишу тебѣ, а на столѣ у меня лежитъ ея отрѣзанная золотая коса... Я называлъ ея волосы Волосами Вероники. И вотъ -- я несу ихъ на небо... Тамъ должно вспыхнуть новое созвѣздіе -- Золотая Коса Мученицы. Предупреди объ этомъ Пулковскую обсерваторію, А то тамъ, поди, и проглядятъ... Помнишь, ты Аркадій, великолѣпную легенду о "Волосахъ Вероники"? Вероника -- жена фараона Пталомея Эвергрета. Во время войны его съ Антіохомъ, она пожертвовала свои чудные волосы Афродитѣ. Волосы эти пропали изъ храма. Но астрономъ Кононъ увидѣлъ ихъ на небѣ: они мерцали тамъ новымъ созвѣздіемъ... Неправда ли, какъ это красиво? И какъ былъ уменъ этотъ невѣдомый мнѣ Кононъ! Напомни объ этомъ нашимъ звѣздочетамъ...
Кстати. Дорогой мой Аркадій! (и я особенно прошу тебя объ этомъ) я хочу, чтобы эта золотая коса была схоронена вмѣстѣ со мной. Она должна лежать у меня на груди. Это -- моя послѣдняя просьба. Аркадій! не забудь этого. И если бъ даже ты и забылъ, и меня бы зарыли уже,-- умоляю тебя, прикажи откопать и -- отдай мнѣ эту мою драгоцѣнность! Это -- просьба друга. Это -- мое послѣднее желаніе. Это -- мольба мертвеца...
Ну, довольно объ этомъ. Ты это сдѣлаешь. Ты не можешь не сдѣлать этого. Это было бъ ужасно! "Какъ это наивно",-- подумаешь ты. О, думай, что хочешь! Пожимай плечами, но -- сдѣлай это...
...Наивно! Да. Но это, можетъ быть, и есть та основная пружина, которая стимулируетъ нашу волю и помогаетъ намъ жить... Наивность -- это та свѣтлая искорка, та ласкающая насъ мелодія, тотъ "голубой цвѣтокъ" романтиковъ, который хоронится въ нашей груди, какъ эхо прошлаго,-- того далекаго прошлаго, которое баюкало насъ въ колыбели, звуча намъ въ пѣсенкѣ матери, при свѣтѣ лампады; которое вставало предъ нами въ сказкѣ нашей старой, морщинистой няни; которое смотрѣло на насъ съ чистой и ясной лазури нашего дѣтскаго неба... Это эхо потомъ становилось все глуше и глуше -- и мы безъ него утомлялись жить и искали покоя, забвенья (кто -- въ чемъ), и -- не находя его -- затягивали поводъ коня и. застывали на мѣстѣ... Намъ не хотѣлось ужъ ѣхать "охотиться" -- и мы возвращались назадъ какъ Саккія-Мунни. Ты помнишь: тотъ возвращался три раза. Мы терпѣливѣй его и упорнѣй (намъ помогала наша наивность),-- мы утомили коня поворотами, пока наконецъ какой-нибудь сильный ударъ со стороны не сломитъ намъ грудь -- и мы бросаемъ поводья и слѣзаемъ съ коня, смекнувъ наконецъ, что ѣхать намъ некуда...
Такъ это было со мной. Я очень долго взвѣшивалъ тяжесть, пока наконецъ Золотая Коса ни легла на вѣсы -- и все было взвѣшено...
Не поздно еще (часъ съ лишнимъ).
Поболтаемъ по-дружески...
"Тѣнь нашего вѣка", это -- голодный... Правда, онъ съ нами давно,-- онъ былъ съ нами и раньше. А какъ прорицали изъ Назарета, такъ -- онъ и всегда будетъ съ нами... Развѣ? Если да,-- тогда мы не перестанемъ стоять у вѣсовъ, и всегда будемъ затягивать поводъ коня и возвращаться назадъ... Тогда -- мы никуда не пріѣдемъ... И чѣмъ дальше -- тѣмъ тѣнь эта будетъ густиться все больше и больше -- и свѣтъ нашихъ иллюзій не въ силахъ ужъ будетъ свѣтить намъ. Тогда (о, это будетъ!) мы спѣшимся сразу и -- всѣ...
Въ самомъ дѣлѣ. Въ блаженное "доброе, старое время", когда мы въ халатѣ Обломова только еще встали съ дивана,-- мы, съ фразой "святой. трудъ" (это и было нашимъ паролемъ и лозунгомъ), подсѣдлали коней и -- поѣхали... Это были еще пока первыя фаланги рыцарей изъ Ламанча, съ блестящими тазами на головахъ... Фаланги эти скоро вернулись. Имъ. кто-то и "что-то" шепнулъ на дорогѣ... Они оглянулись назадъ -- на убогія наши деревни -- и повернули коней... И снова -- надумавъ "что-то"и съ новымъ паролемъ и лозунгомъ ("права и обязанности"), фаланги подсѣдлали коней и тронулись въ путь. Это была вторая фаланга изъ Ламанча. Но и эта вернулась. Имъ объяснили, что на этотъ разъ -- они совсѣмъ ужъ безъ лозунга. Имъ доказали, что всякая дѣятельность -- эгоистична, что никакой другой дѣятельности нѣтъ и быть даже не можетъ; что вся эта беззубая болтовня объ альтруизмѣ -- или слѣпота, или сознательная проституція. слова со стороны тѣхъ, кто не хочетъ тонуть и ищетъ соломинки, т.-е.-- какого-нибудь оправданія своему существованію за счетъ другихъ, дѣлая экивоки на свою яко бы альтруистическую дѣятельности желая погасить ею счетъ своего долга и перестать быть банкротомъ. Имъ объяснили, что они съ своей болтовней стоятъ лицомъ къ лицу съ голоднымъ -- этимъ молчаливымъ отрицателемъ ихъ вздорнаго права -- ѣсть его хлѣбъ и платить ему христіанской любовью,-- этой фальшивой монетой, которую ему эти любвеобильные люди суютъ въ руку второе уже тысячелѣтіе и одушевлены этимъ заниматься и еще сколько угодно тысячелѣтій (такъ имъ пришлось по-душѣ: кушать непризрачный хлѣбъ и платить за него призрачными "обязанностями"!)... И рыцари опять, устыдясь своей невольной лжи и своихъ христіанскихъ масокъ, затянули поводья коней и -- застыли на мѣстѣ... Но (кто-то шепнулъ имъ) -- былъ и еще выходъ. Это -- терновый вѣнецъ мученика. И еще разъ (и на этотъ разъ -- лучшіе изъ рыцарей) опять подсѣдлали коней и -- "втиснули въ бока имъ остроги"... Это былъ страшный походъ цвѣта рыцарства! Многіе изъ нихъ стяжали себѣ "вѣнецъ мученицкій". И всѣ, кто не былъ въ рядахъ этихъ славныхъ фалангъ, почтительно обнажили свои головы... И вотъ (больно говорить объ этомъ!) -- кто-то, съ "того берега" поднялъ вдругъ съ высоты, надъ своей головой сверкающій факелъ -- и освѣтилъ намъ эти -фаланги... И -- что это?-- на головахъ этихъ мучениковъ, поверхъ терній вѣнца, сверкнулъ вдругъ знакомый шеломъ изъ Ламанча... Всѣ отшатнулись и возмутились, и возненавидѣли того, кто такъ безтактно освѣтилъ намъ эту жуткую и полную муки правду... Зачѣмъ онъ поднялъ этотъ предательскій факелъ? Зачѣмъ онъ сорвалъ покрывало съ Изиды? Зачѣмъ онъ сказалъ эту страшную правду?..
А свѣтъ яркаго факела дрожалъ въ дрожащей рукѣ этого дерзкаго, глаза котораго сверкали слезами, и освѣщалъ страшную правду...
...Но (скажешь ты),-- зарисованныя мною фаланги не исчерпываютъ всѣхъ рыцарей, и что есть-де, между ними, и такіе всадники, которые поводьевъ коня не затягиваютъ и -- "охотятся"... Да,-- есть и такіе. Это -- тѣ, на знамени которыхъ написаны принципы "несомнѣннѣй римскаго права"... Всадники эти ѣдутъ впередъ (я не знаю -- куда). И если, порой, между ними и найдется вдругъ нѣкто, кто задержитъ измученнаго длинной дорогой коня и -- обернувшись къ товарищамъ -- крикнетъ: "Довольно!",-- всѣ остальные, почтительно отсалютовавъ ему, молчаливо проѣдутъ мимо и только вздохнутъ въ стальныя забрала своихъ шеломовъ, съ мыслью о томъ, что товарищъ ихъ остарѣлъ и -- отсталъ...
...Да,-- есть и такіе. Счастливые люди! Это -- современные Греки. Это -- распыленный типъ Эллина. Въ строю этихъ фалангъ не только, что представители "чистаго искусства" (для которыхъ вопросъ какъ? дороже вопроса что?), но и "чистой науки" и "чистаго подвига"... Тамъ мы встрѣтимъ не только Вольтера и Гете, но и -- Спинозу; Наполеона и -- Мирабо; Колумба, Нансена и -- того декабриста (какъ звали его?), который ночью, одинъ, въ утлой лодочкѣ, переѣзжалъ на тотъ берегъ вздувшейся Оби, когда она несла свои льды, съ единственной цѣлью -- переѣхать... Тамъ мы найдемъ и Печорина, и Долохова, и байроновскаго Корсара, съ разгульными товарищами его разбойничьяго брига... Тамъ -- и Разинъ съ Волги, и Тарасъ Бульба изъ Запорожской Сѣчи, и тотъ сумасшедшій всадникъ, который по трепетному настилу досокъ взъѣхалъ на виленскій соборъ и, выпивъ тамъ -- подъ куполомъ -- бутылку вина, поднялъ на мунштукѣ коня надъ зіяющей высотой и повернулъ его на заднихъ ногахъ...
Все это люди одной только грани (иногда -- и очень блестящей)... Но, вѣдь, Греку и вообще не дали отлиться въ его подлинную форму,-- онъ слишкомъ мало жилъ: онъ не успѣлъ высказаться... Ему наступилъ на грудь Римъ. Тотъ Римъ, которому Іудей "нашептывалъ страшныя слова"...
И чѣмъ это кончилось -- ты это знаешь...
Прощай, дорогой мой!
Не забудь же послать телеграмму въ Пулково о новомъ созвѣздіи. И скажи имъ: имя ему -- Золотая Коса Мученицы...
Абашевъ.
(Приписка карандашомъ {Приписка эта была вложена въ конвертъ письма А. Д. Сагину. (Примѣчаніе издателя.)}).
Аркадій. Мои мемуары (если хочешь -- прочти ихъ) передай Зинаидѣ Аркадьевнѣ. И еще. Совсѣмъ и забылъ было! Относительно Ариши (о ней -- въ мемуарахъ: конецъ главы CLXXXVII),-- о ней позаботься и обезпечь ее. Я далъ бы ей десятинъ пятьдесятъ. Пожалуйста... Вообще -- устрой ее.
Ну, вотъ -- и все...
Прощай, Аркадій! Ты и не предполагаешь, какъ ты мнѣ дорогъ... Я очень люблю тебя. И поручаю тебѣ тѣхъ, кого я тоже очень люблю...