СXCVIІ.
Разсвѣтало...
Я вышелъ на крыльцо. Привязанная лошадь устала стоять -- и рыла ногой землю...
-- О, милый! я и забылъ про тебя...-- сказалъ я, лаская коня.-- Усталъ? Надоѣло стоять? А вотъ -- мы не станемъ больше стѣснять тебя. Ты мнѣ ужъ не нуженъ...-- говорилъ я, цѣлуя его въ мягкія, теплыя ноздри...
Конь удивленно смотрѣлъ и наблюдалъ...
Я снялъ съ него узду и -- далъ ему волю.
-- Прощай, Найда!
Почувствовавъ свободу, Найда сначала отнесся къ ней вполнѣ недовѣрчиво (не хитрость ли это?); а потомъ -- отойдя неувѣренно шагъ-два -- подогнулъ голову, взыгралъ, задыбился, вскинулъ задомъ (такъ -- что стремя взмахнулось къ нему на сѣдло), фыркнулъ и понесся домой...
Это было красиво!
Правильный ритмъ галопа разбудилъ тишину ночи. Эхо откликнулось... И я долго стоялъ и слушалъ, какъ топотъ мало-по-малу стихалъ и доносился ко мнѣ только эхомъ; но и то перешло въ тихій шопотъ и -- смокло...
Казалось: ночь, словно, впитала въ себя эти звуки и опять задремала своимъ предразсвѣтнымъ сномъ...
Ярко-красная звѣзда, не лучась и не мерцая (она -- погасала), глядѣла съ востока. To былъ Таштеръ -- богъ, которому молилась моя Эсмеральда...
...Гдѣ ты теперь, смуглолицая, гибкая дѣвочка, съ упругими грудями, заостренные сосцы которыхъ, словно укусы двухъ змѣекъ, впивались мнѣ въ грудь и заставляли дрожать мое тѣло? Подъ какимъ шатромъ ты ночуешь? Что снится тебѣ? А можетъ быть и правда -- стоишь ты сейчасъ на гибкихъ колѣняхъ и шепчешь, сверкая зубами, молитву красивой звѣздѣ обо мнѣ, скучая и плача о синей, быстро мелькнувшей ночи, когда ты, стоная отъ страсти, сжимала меня въ своихъ жгучихъ объятіяхъ...
Помню: какъ меня тогда и потомъ волновало это близкое соприкосновеніе съ смуглолицей дочерью древняго племени, которое такъ старо, что даже и самый богъ его -- Таштеръ -- давно уже покрылся пылью глухо шепчущихъ миѳовъ... Къ нимъ трудно прислушаться... Не менѣе старъ онъ и въ небѣ,-- онъ угасаетъ уже и свѣтитъ заревомъ былого пожара...
...Вонъ оно -- что! (усмѣхнулся я).-- Умираютъ и боги. Да,-- все умираетъ. Умираютъ планеты и солнца, умираютъ цѣлыя цивилизаціи... И что передъ этимъ -- смерть одного человѣка? Смѣшно и думать объ этомъ! Тѣмъ болѣе, что вопросъ о смерти -- вопросъ времени: не нынче -- завтра. И потомъ: жизнь (вся цѣликомъ) -- въ нашемъ сознаніи. Засыпая, мы умираемъ временно. И не боимся этого. Мы боимся и смерти -- до тѣхъ поръ, пока соединяемъ съ трупомъ остатокъ сознанія. Онъ умеръ, его хоронятъ,-- говоримъ мы, забывая, что то ужъ не онъ...
Помню: я присутствовалъ разъ при вскрытіи трупа. Это былъ высокій, костистый старикъ,-- онъ разложился и былъ страшенъ. Казалось, что онъ слышитъ и, молчкомъ, про себя, что-то думаетъ... Но вотъ, его скальпировали, вскрыли черепъ и вынули мозгъ. Неемкая чашка, въ которой лежалъ его мозгъ, стала пустой. Я заглянулъ въ лицо мертвеца -- и (странно!) онъ сталъ ужъ не страшенъ. Онъ сталъ просто кускомъ разложившагося, зловоннаго мяса -- и только. Онъ ужъ не слушалъ, не думалъ и не молчалъ своимъ страшнымъ молчаньемъ... Онъ былъ обобранъ. Помню, меня это поразило тогда. Поразила та навязчивая и суевѣрная ассоціація нашихъ представленій о всегда чувствующемъ и всегда сознающемъ тѣлѣ... И вотъ -- вынутый мозгъ погасилъ это тѣло. Я усмѣхнулся нашей наивности...
...А теперь, скоро,-- погасимъ и мы наше тѣло, которое устало и проситъ покоя. Теперь ужъ (пора!) жужжитъ телеграмма къ Аркадію въ Питеръ. Жаль! Опоздалъ я: онъ будетъ здѣсь послѣ-завтра... Если бъ -- завтра... Бѣдная моя Эосъ! Бѣдная моя старуха-няня! Да (правда это): "тяжело умирать -- хорошо умереть"... Тяжело черезъ нихъ -- близкихъ, любимыхъ...
...А Елена!-- толкнуло мнѣ въ грудь...
И я вспомнилъ ее -- холодную, мертвую. Вспомнилъ, какъ мнѣ не хотѣли отдать ее. Вспомнилъ, какъ она лежала въ гробу -- молодая, прекрасная, усыпанная цвѣтами... Вспомнилъ, какъ всѣ боялись ее, и какъ рѣшили сжечь ея вещи...
Вспомнилъ -- и содрогнулся...
-- Пора!-- сказалъ я вслухъ, и вернулся въ комнату.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я, не торопясь, привелъ все въ порядокъ. Собралъ мемуары, запаковалъ ихъ и адресовалъ Зинѣ. Осмотрѣлъ револьверъ. Это былъ тотъ самый, которымъ я дрался на дуэли. Бережно взялъ съ собой свою драгоцѣнность -- золотую косу. Захватилъ записную книжку. Погасилъ лампу (и опять въ комнатѣ стало вдругъ глухо), и -- вышелъ... {Эта приписка и все послѣдующее -- взято изъ записной книжки Абашева. (Примѣчаніе издателя).}.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кстати. Я давно уже выбралъ мѣсто -- въ лѣсу, на опушкѣ. И вотъ почему. Послѣ дуэли съ Линицкимъ, мнѣ здѣсь (въ лѣсномъ флигелькѣ) приснился странный сонъ, который мнѣ помѣшали досмотрѣть. Я видѣлъ Лушу, которая уводила куда-то меня на разсвѣтѣ, и -- остановившись -- сказала мнѣ:-- "Здѣсь"...-- и не окончила начатой фразы (меня разбудили). Я -- тогда еще -- мучительно хотѣлъ разгадать конецъ этой фразы, то-есть -- что "здѣсь"? Но это "что" такъ и осталось загадкой. И вотъ, недавно (дня три назадъ), проѣзжая верхомъ по лѣсу, я остановился на одной изъ этихъ опушекъ, и -- вдругъ почувствовалъ, что мѣсто это особенно какъ-то знакомо мнѣ... Я осмотрѣлся -- и вспомнилъ. Я это мѣсто видѣлъ во снѣ. Сюда привела меня Луша. Я вздрогнулъ -- и понялъ: что здѣсь... Не правда ли, странно? И будь я мистикъ, я бы, конечно, наплелъ цѣлое кружево объ этой фантазмѣ. А между тѣмъ, ларчикъ открыть было очень. легко. Въ самомъ дѣлѣ. Пріѣхавъ изъ Питера, я не разъ задумывался о выходѣ -- и мысль о самоубійствѣ не разъ посѣщала меня... И очень возможно, что именно здѣсь -- на этой полянкѣ -- я и думалъ объ этомъ. Послѣ дуэли, вопросъ о смерти невольно пришелъ мнѣ на мысль (рана моя была изъ серьезныхъ),-- и я, желая тогда уяснить себѣ свое положена силился заглянуть въ свое "завтра"... "вотъ -- въ бреду и во снѣ -- инстинктъ подсказалъ мнѣ, что я не умру. Но тотъ же инстинктъ шепнулъ и о томъ, что кончу я тѣмъ, о чемъ я думалъ на этой опушкѣ лѣса... Луша, которая тогда мнѣ казалась проводникомъ въ "страну безвѣстную", была взята художникомъ-сномъ, какъ подходящій образъ... И такимъ образомъ -- то, что таилось во мнѣ "подъ порогомъ сознанія", то вышло наружу и легло на экранѣ моихъ представленій. Это мой кротъ (тогда еще) любезно освѣдомлялъ меня, пластически символизируя свои откровенія... И я рѣшилъ не отклоняться отъ его указаній, и сдѣлать все такъ, какъ инсценировалъ мой режиссеръ... Я тогда же заѣхалъ на хуторъ и приказалъ плотнику поставить здѣсь лавочку и небольшой, круглый столъ.
Все это ужъ сдѣлано. "вотъ -- я здѣсь, на опушкѣ лѣса...
И правда -- все такъ, какъ было во снѣ: поляна -- край лѣса -- густая рожь наклонилась надъ самымъ окопомъ -- заря разгорается въ небѣ... И. нѣтъ только Луши, которая, улыбаясь сквозь слезы, сказала, мнѣ:
-- Здѣсь...
Хорошо! И на душѣ у меня легко и спокойно. Я снялъ шляпу -- и радостно осмотрѣлся кругомъ. Какая тишина! въ лѣсу еще чествовалась захолодь ночи, тѣни которой совсѣмъ уже выцвѣли и таяли въ розовой дымкѣ утра. То -- Эосъ, "въ раннемъ туманѣ рожденная", поднималась съ востока. "Пурпурные персты" ея касались перистыхъ тучекъ -- и тѣ загорались и розовѣли въ радужномъ небѣ...
Хорошо! И не однѣ только тѣни отлетающей ночи блѣднѣютъ и гаснутъ,-- погасли онѣ и въ груди. Тамъ нѣтъ уже боли о прошломъ,-- оно отошло отъ меня, и издали -- улыбается мнѣ грустной улыбкой, сквозь слезы...
Мнѣ вспомнился вдругъ маленькій четырехлѣтній мальчикъ (я его знаю по фотографической карточкѣ), въ креслѣ, съ лошадкой въ рукахъ... Его звали Валя (какой онъ смѣшной и какой маленькій!). Онъ -- та нѣжная, розовая зорька, которой когда-то (давно!) разгорался день моей жизни... И вотъ (какъ это?) --
Струны сердца въ груди обрываются,
И дрожатъ, и звенятъ въ вышинѣ...
Тѣни прошлаго тихо прощаются.....
Дай безъ мукъ успокоиться мнѣ...
Что мнѣ сказать вамъ милые моему сердцу люди,-- Саша, Зина, Аркадій? Люблю я васъ, милые! Обнять бы хотѣлъ я васъ всѣхъ... И одной только нѣтъ между вами,-- той, золотая коса которой лежитъ у меня на груди, и къ которой иду я...
Прощайте!
Все -- ясно, все -- радостно. Небо и тучки блѣднѣютъ,-- они загораются днемъ... Пора! Не будемъ пятнать его выстрѣломъ. Это было бы такимъ диссонансомъ! Зачѣмъ? День, солнце, ясная лазурь неба,-- это все вамъ. А мнѣ... мнѣ надо уйти вмѣстѣ съ тѣнью. Я не ушелъ отъ нея, и уйду вмѣстѣ съ нею...
А тѣнь, она -- колыбель свѣта... {На этомъ оборвана рукопись... (Примѣчаніе издателя.)}.