СXVI.
Въ концѣ недѣли, съ вечернимъ поѣздомъ, пріѣхалъ и Сагинъ. Заѣхавъ къ намъ прямо съ вокзала, онъ подтвердилъ свое рѣшеніе -- заглянуть ко мнѣ на нѣсколько дней, чтобъ собраться, и -- въ Питеръ... Посидѣвъ съ нами за чаемъ, онъ отказался отъ ужина и, сославшись и" усталость, уѣхалъ къ себѣ -- въ номеръ.
-- Итакъ, значитъ, завтра -- и въ путь?-- говорилъ онъ, пожимая намъ руки...
-- Да, завтра и въ путь...-- подтвердилъ я, провожая его до крыльца...
------
А ночью (я былъ ужъ въ постели) Зина, окончивъ свой ночной туалетъ, присѣла ко мнѣ -- поболтать...
-- Знаешь, что, Валентинъ? Ты уѣзжай завтра одинъ (то-есть съ Сагинымъ); а я останусь здѣсь еще на день. Мнѣ надо привести все въ порядокъ, и потомъ -- я хочу, не торопясь, осудить всѣ мои хозяйственныя распоряженія совмѣстно съ Николушкой. И что это за прелесть, этотъ Николушка! Я никогда не могу видѣть безъ улыбки этой миніатюрной фигурки, съ этими огромными, преданными глазами... И онъ тоже, видимо, благоволитъ ко мнѣ. Вчера говорю ему: "Ну, вотъ, Николушка, мы скоро и ѣдемъ"... А онъ: ""Я -- говоритъ -- здѣсь безъ васъ изгорююсь! И что вамъ тамъ дѣлать! Побыли бы день, два, и -- назадъ"...-- Смѣшной...
-- Да, этотъ маленькій гномъ незамѣнимъ! Я очень люблю его. И знаешь, право,-- за этими наивными, огромными глазами таится золотое сердце... Боюсь я вотъ только -- скучать онъ здѣсь будетъ...
-- О, нѣтъ! У него завелись ужъ знакомства -- какая-то блондиночка, горничная пастора... Да и вообще, онъ очень общительный, и вездѣ уже -- свой человѣкъ. Нѣтъ, онъ не соскучится. (Зина помолчала.) Итакъ,-- вздохнула она:-- скоро нашъ милый, уютный уголокъ, проводивъ насъ, притихнетъ и грустно задумается... Знаешь, мнѣ всегда это кажется, что комнаты думаютъ, чувствуютъ, понимаютъ и слышатъ,-- что онѣ живутъ своей обособленной жизнью, и такъ же бываютъ и грустны, и веселы. Онѣ говорятъ шопотомъ, вздыхаютъ и стонутъ... Когда я была маленькой, то увѣренностъ эта доходила у меня, до того, что я иногда тихонько подкрадывалась къ дверямъ и подслушивала -- о чемъ шепчутъ комнаты? Но онѣ были хитрѣе меня, и всегда переставали шептать, когда я стояла у двери, и ждали -- когда я уйду... И развѣ однѣ только комнаты! Мнѣ иногда кажется, что съ нами хитритъ такъ же и небо, и зелень, и все, что насъ окружаетъ... Сидишь иногда, часъ-два, неподвижно (читаешь ли, такъ ли задумаешься), и вдругъ, словно, кто-то толкнетъ тебя... Оглянешься кругомъ -- и все вдругъ покажется новымъ, инымъ, не такимъ, какъ всегда... Хочешь всмотрѣться, понять эту общую тайну, и -- нѣтъ!-- все вдругъ, словно, спохватится -- и опять станетъ такимъ же, какъ было: снова плывутъ облака (какъ всегда), снова колышется зелень, и опять сине небо... Все, какъ и было. И кажется что это -- шаловливый эльфъ, замѣтивъ, что о тебѣ позабыли и перестали стѣсняться, возьметъ и толкнетъ тебя во-время (на, молъ,-- смотри!), и, смѣясь, убѣжитъ, и ты на мигъ заглянешь за край драпировки.-- Съ тобой такъ бываетъ?
-- Бываетъ.
-- И, знаешь, мнѣ кажется часто, что наши привычки городятъ отъ насъ очень многое -- все! И мы лишь урывками видимъ иной разъ все въ истинномъ свѣтѣ... Посмотришь иногда (это рѣдко бываетъ): братъ пишетъ... тычетъ въ чернило перо, бурчитъ что-то, и сосредоточенно вяжетъ на бумагѣ какое-то кружево каракуль... И все это кажется мнѣ вдругъ такимъ смѣшнымъ и комичнымъ, что, я начинаю хохотать, какъ сумасшедшая... А то -- обратно: вглядишься въ него -- и сердце сожмется отъ жалости... Надѣваетъ пальто, осматривается, боится что-то забыть, суетится, похлопываетъ по карманамъ... И все это, вмѣстѣ взятое, покажетъ его вдругъ такимъ несчастнымъ и жалкимъ, что я убѣгу въ свою комнату -- и плачу о немъ, какъ о мертвомъ... И, знаешь, я думаю, что всѣ мы такіе: и очень смѣшные, и очень жалкое -- какъ посмотрѣть...
Зина задумалась.
-- Странная вещь -- жизнь. Совсѣмъ странная...-- тихо и раздумчиво сказала она.-- Я никогда не пойму ее и не привыкну къ ней. Зачѣмъ все это? Дѣтство, молодость, старость и потомъ -- смерть... Ужасно! Я всегда почему-то роюсь въ прошломъ... И мнѣ все кажется, что я что-то вдругъ вспомню -- и все сразу пойму. "Въ прошломъ отвѣта ищу невозможнаго"...-- грустно усмѣхнулась она.-- И ничего въ этомъ прошломъ нѣтъ. Такъ -- разрозненные обрывки, какъ листы старой книги, рыться въ которыхъ пріятно и грустно... Скажи мнѣ, Валентинъ, какія у тебя уцѣлѣли картинки изъ самыхъ раннихъ дней дѣтства...
Я задумался.
-- Самое раннее, что я только помню, это -- поѣздка по Волгѣ съ матерью и больнымъ, чахоточнымъ отцомъ (онъ пилъ въ Самарѣ кумысъ). Мнѣ было тогда около четырехъ лѣтъ. И у меня изъ этой поѣздки сбереглось двѣ-три картинки... Лунная ночь. Маслянистая водная гладь рѣки. Лѣсистый, обрывистый берегъ. Я гляжу въ оконце каюты. Мимо насъ тихо скользитъ барка... На ней -- группа темныхъ фигуръ, рѣзко освѣщенныхъ луной, и -- заостренная мачта надъ ними. Раскатистый громкій смѣхъ, и -- стройный аккордъ хоровой пѣсни...-- И еще.-- Яркій закатъ солнца. Все залито золотомъ свѣта. Набережная, доски, бревна, горы щепы... Пахнетъ смолой. Сотни плотниковъ. Стукъ топоровъ, визгъ пилъ. Искры бликовъ на полотнѣ стали. Городъ вдали. Досчатый помостъ. Толпа. Носильщики съ кладью. Внизу -- всячески янтарныхъ волнъ... А сзади -- пара сѣрыхъ въ коляскѣ, и нашъ кучеръ Иванъ. Онъ былъ съ нами. Но -- пара сѣрыхъ... ихъ не было тамъ, и не могло быть. Но я вижу ихъ. Они стоятъ, машутъ красивыми головами, грызутъ удила, и Иванъ на козлахъ -- сидитъ, смотритъ и смѣется...-- Доплываешь ко мнѣ изъ тумана и еще двѣ картинки.-- Широкая аллея акацій. Я иду по песчаной дорожкѣ съ кучеромъ Иваномъ. Въ рукахъ у него -- бутылки съ кумысомъ. А вотъ, и высокій досчатый павильонъ, и -- цѣлая толпа татарокъ въ широкихъ костюмахъ. Я боюсь ихъ и испуганно прижимаюсь къ Ивану.-- А потомъ (а можетъ быть, это было и раньше Самары -- не помню) -- дома уже... Помню я: зима; вечеръ. Въ большомъ нашемъ домѣ пусто. Всѣ ушли въ баню. Я одинъ остался съ отцомъ. Онъ сидитъ въ кабинетѣ, въ открытую дверь котораго легла по темной гостиной узкая полоска свѣта. Я бѣгаю взадъ и впередъ по гостиной, забѣгаю и въ залъ (тоже темный), и все стараюсь перепрыгнуть черезъ полосу свѣта... А потомъ (мнѣ надоѣло это) -- бѣгу дальше и дальше, по неосвѣщеннымъ комнатамъ, и забѣгаю въ спальню отца. Въ углу -- образа въ яркихъ ризахъ. Лампадка горитъ. Я осматриваюсь... Къ припертой двери въ гостиную, прямо на полу, лежитъ матрацъ, и на немъ.-- одѣяло, подушки... (Мнѣ говорили потомъ, что отецъ каждую ночь мѣнялъ мѣста, и ему стлали постель то здѣсь, то тамъ, иногда -- и на полу даже.) И вотъ, я вижу: подъ одѣяломъ сидитъ неподвижно собака, прикрытая сверху простыней, которая заламывается острымъ угломъ на ея вытянутой мордѣ и опадаетъ внизъ. Я подбѣгаю къ ней -- сажусь верхомъ и быстро скатываюсь по ея гладкой и скользкой шерсти... Я поднимаюсь на цыпочки, стараясь сѣсть повыше, и -- нѣтъ, опять и опять скатываюсь... Я обнялъ ее. Она встрепенулась ушами -- и я убѣгаю... У насъ никогда не было въ домѣ собакъ. Но я это помню, я видѣлъ ее, я сидѣлъ на ней, я и сейчасъ еще ощущаю прикосновеніе къ ея скользкой шерсти... И когда я начиналъ говорить объ этомъ -- всѣ почему-то махали руками и не давали разсказывать... И потомъ уже (значительно позже) мнѣ припомнили это событіе и пояснили, что это тогда за моимъ отцомъ приходила смерть...
Зина вздрогнула...
-- Странно! Ты вотъ, сейчасъ говорилъ, а мнѣ (я еще не знала, чѣмъ это кончится),-- мнѣ стало страшно...
-- Еще бы! Въ каждомъ изъ насъ живетъ отголосокъ таинственнаго шопота страшныхъ сказокъ нашего дѣтства... Наши старыя няни -- колоссальные художники слова. И никто изъ насъ не ушелъ отъ ихъ великолѣпныхъ и страшныхъ разсказовъ, "затверженныхъ отъ малыхъ лѣтъ, и никогда не скучныхъ"... Съ лаконизмомъ геніальныхъ новеллистовъ, Бокаччіо и Мопассана, онѣ гранятъ рѣзцомъ слова чудныя свои композиціи, -- и оттого-то, подчасъ, мы, убѣжденные матеріалисты и атеисты въ душѣ, по-дѣтски блѣднѣемъ передъ мистическимъ бредомъ легенды, или таинственнымъ шопотомъ страшной фантазмы... И знаешь, Зина, изустная народная литература наша громадна. Но она еще не собрана и, распыленная въ народѣ, переходитъ изъ устъ въ уста... И когда-то меня увлекала гордая мысль -- стать собирателемъ этихъ перловъ...
-- Ну, и что же?-- спросила Зина.
-- "Заботы текущаго дня", и мало ли еще -- что,-- все это отвлекало меня въ иныя области. А теперь...-- усмѣхнулся я:--
Я прожилъ свою жизнь, свои лучшіе дни...
Дѣтство, юность и счастье давно позади;
Молодыя дѣла, молодыя мечты
Утонули въ дорожной пыли...
Я безцѣльно, лѣниво шагаю впередъ,
Мимо верстъ столбовыхъ -- лютыхъ зимъ, знойныхъ лѣтъ...
И тяжелъ на плечахъ ихъ становится грузъ,
И дорога длинна, и конца у ней нѣтъ...
Зина, смѣясь, зажала мнѣ ротъ поцѣлуемъ...
Милая, славная женушка! Она это считала шуткой. Она всячески была далека отъ мысли, что я -- инвалидъ, "лишній", "отсталый", и что у у меня давнымъ-давно уже --
Молодыя дѣла, молодыя мечты
Утонули въ дорожной пыли.
И странно: безпорядочная эта бесѣда, далеко за-полночь, насъ какъ-то особенно вдругъ сблизила... Въ характерѣ Зины зарисовались вдругъ новыя черты -- и она мнѣ показалась очень похожей на Наташу Ростову. Та же полнота, искренность и сложность душевныхъ переживаній; и даже самый этотъ костюмъ -- бѣлая кофточка и бѣлая юбка, крохотныя туфельки на босу-ножку, и та же темная коса за плечами; и потомъ -- эти бархатистые, черные глаза, и эта порывистая и шаловливая страстность...
Я ей сказалъ объ этомъ.
-- Да?-- усмѣхнулась она..-- И Таня Ларина, и Наташа Ростова...
На кого же я больше похожа? Кто я? О, только не Наташа, мой милый! Я -- однолюбка. И нѣтъ у меня этихъ чаръ... Развѣ вотъ только -- пою я...-- пожала Зина плечами.
-- Ты -- Зина Костычова, новый образъ, которымъ прожитъ, и поетъ моя грудь...-- сказалъ я, цѣлуя эти глаза, руки и волосы...