СXVII.
Утромъ слѣдующаго дня, я и Сагинъ уѣхали.
Шелъ мелкій, чисто осенній дождь. Все было сѣро. По улицамъ бѣжали грязные потоки воды. Пѣшеходы знобливо горбились подъ мокрыми зонтиками. По кожанымъ верхамъ извозчичьихъ пролетокъ барабанилъ упрямый дождь...
Сагинъ угрюмо кутался въ плэдъ, презрительно щуря красивые, черные глаза изъ-подъ надвинутой шляпы, и все понукалъ извозчика:-- Скорѣй, братецъ, скорѣй! Двойная плата -- только, ради Бога, скорѣй! Больно ужъ омерзительно...
-- Вотъ она,-- обернулся ко мнѣ онъ:-- нечистоплотная старость природы... Брр!.. грязь, вѣтеръ, сырость... Нѣтъ, лучше ужъ -- смерть! Трауръ зимы. создастъ новый пейзажъ, упрятавъ все это подъ свой емкій саванъ... А пока -- за толстыя, каменныя стѣны большого города, къ лиловатымъ эффектамъ огня на рѣшеткѣ камина...
И потомъ, сидя уже въ вагонѣ онъ все еще не переставалъ жаловаться, глядя на скучныя, прикрытыя сѣткой дождя, ландшафты осени...
-- Да: вотъ оно -- старое, изношенное, морщинистое лицо Космоса...
Эти овражки -- развѣ это не тѣ же морщины? Эти шершавые кустики -- развѣ это не тѣ же щетины небритыхъ старческихъ щекъ? И эти сѣрыя дали... онѣ такъ же тусклы итакъ-же безцвѣтны, какъ слезящіеся глаза старца...
Сагинъ ропталъ, а по стекламъ грязныхъ оконъ вагона катились холодныя слезы Космоса...
Скучно было.
Мы вышли изъ вагона въ холодныя осеннія сумерки... у крыльца станціи насъ поджидала "фантастическая четверня вороныхъ, съ Сатиромъ на козлахъ".
-- Ага!-- усмѣхнулся Сагинъ.-- Вотъ -- и скульптурная композиція, съ обитыми хвостами... Господинъ Сатиръ! кто это поломалъ хвосты у вашихъ коней изъ вороненой стали -- а?
-- Никакъ невозможно, Аркадій Митричъ!-- защищался Сергѣй.-- Сами знаете: грязь! Не подвяжи имъ хвостовъ -- они уберутся.... и глянуть будетъ мерзко. Нешто это ѣзда! Пропасть...
-- Понимаю, понимаю, сударь! Послѣ божественной Эллады -- да въ нашу грязь, да на куцыхъ коняхъ... Обидно, конечно!
-- Вы скажете!-- усмѣхнулся Сергѣй въ бороду -- и подобралъ возжи...
Осенняя темная мочь насъ караулила, словно,-- и не проѣхали мы и двухъ верстъ, какъ стало темно. Сергѣй остановилъ лошадей и позвалъ провожатаго, который ѣхалъ верхомъ позади насъ,-- зажечь фонари. Молодой, красивый малый, съ бѣлыми усиками, слѣзъ съ лошади, зажегъ фонари коляски и свой третій фонарь, вскарабкался на сѣдло и, обогнавъ насъ, поѣхалъ впереди, держа свой фонарь такъ, чтобы освѣщать намъ путь...
-- Какъ это красиво!-- отозвался Сагинъ.-- Эта кромешная тьма, эти эффекты рембрандовскаго освѣщенія, и эти мокрые, лоснящіеся крупы вороныхъ... Прелесть!
Шлепали конскія ноги, изрѣдка похрускивали рессоры коляски, шипѣла и булькала вода по колеямъ дороги подъ накатомъ массивныхъ колесъ... А распыленный изморозью дождь, холодной мглой, опадалъ внизъ... Прозябшія въ вагонѣ ноги давно уже угрѣлись въ мягкомъ, мѣховомъ одѣялѣ. Приподнятый верхъ и подстегнутый фартукъ коляски окружали насъ и упрятывали въ обособленный, чистый уютный мірокъ. Пахло лакированной кожей: и сигарой которую курилъ Сагинъ. И нѣжно баюкала покойная коляска, покачивая на мягкихъ рессорахъ и эластичныхъ пружинахъ сидѣнья...
Хорошо было...
Отяжелѣлая, лѣнивая мысль пассивно впитывала впечатлѣнія извнѣ. Пріятно было видѣть, осязать, слышать...
Глинистый овражекъ подползалъ сбоку. Дубовый кустикъ тянулъ къ намъ свои корявыя лапы въ лохмотьяхъ ржавой листвы. Небольшое озерцо-лужа, тонкой перекрученной струйкой водопада, опадала куда-то въ обрывъ... А вонъ -- лѣвый пристяжной (съ моей стороны) привычно горячился, залегалъ въ хомутъ и слегка уже взмылился подъ тонкой шлеей,-- словно, кто-то мѣлкомъ отчеркнулъ тѣ мѣcта, по которымъ скользятъ ремни сбруи... "когда онъ настороженно всматривается въ непроглядную тьму ночи и, пугаясь чего-то, жмется къ дышловымъ... А то вдругъ горделиво округливъ тонкую гибкую щеки начиналъ галопировать, безпечно брызгая грязью...
-- Балуй!-- слышится съ козелъ -- и Сергѣй бралъ его на возжу...
Умная лошадь смирялась -- и переходила въ ровную рысь...
Не доѣзжая села, въ уединенномъ логу изъ-подъ моста, на топотъ передовой лошади, испуганная свѣтомъ фонарь съ визгомъ выкатилась бѣлая собака и бросилась въ сторону... Четверня шарахнулась назадъ,-- и Сергѣй едва-едва, вправилъ ее въ узкую дамбу моста...
-- Откуда эта собака?-- удивился Сагинъ.
-- Подъ мостомъ, вѣроятно, есть падаль...
-- Какая тамъ падаль -- опротестовалъ Сергѣй.-- Нешь это -- собака!
-- А что же?-- спросилъ Сагинъ.
-- Вѣдьма!-- увѣренно отвѣтилъ Сергѣй -- и недовѣрчиво покосился назадъ.-- Здѣсь, знаете, мѣсто такое нечистое... Ужъ што-ни-што, а -- случится! Онамедни ѣхалъ нашъ посланный со станціи (припоздалъ), такъ сказываетъ: баба простоволосая сидитъ у моста, охватилась руками, и -- ну голосить... Онъ -- какъ тропнетъ! И какъ доѣхалъ -- не помнитъ. Безъ памяти. Пріѣхалъ -- какъ глина бѣлый... А вы говорите: собака! Что ей тутъ дѣлать, собакѣ? Вѣдьма и есть...
Мы не возражали.
И чѣмъ-то дѣтскимъ, далекимъ, задушевно-искреннимъ и красиво-страшнымъ повѣяло отъ этой картинки и этихъ словъ старика-кучера...
-----
А вотъ -- и ярко-освѣщенныя окна нашего дома.
Женскій силуэтъ мелькнулъ въ крайнемъ окнѣ...
...Саша!-- радостно отозвалось во мнѣ.
Да: это была она -- радостная, цѣлующая и обнимающая...
-- Соскучилась я...-- тихо шепнула она, порывисто прижимаясь ко мнѣ...
А вотъ -- и уютная наша столовая. Самоваръ на столѣ. Ужинъ: горячіе битки, холодная индѣйка, сыръ, масло, икра. "Одуванчикъ" -- на "пурпурѣ". И старуха-няня, радостно ковыляющая навстрѣчу ко мнѣ...
И я привычно вошелъ въ спокойную и тихую колею своей деревенской жизни...