СXVIIІ.
Дня черезъ два, я провожалъ въ Петербургъ Сагина.
Чтобы попасть на курьерскій онъ долженъ былъ выѣхать часовъ въ 6 утра. И мы рѣшили совсѣмъ не ложиться спать, а просидѣть всю ночь, скоротавъ ее за бутылкой вина... Ужинъ у насъ затянулся до двухъ часовъ ночи. И мы, за портвейномъ и сыромъ, застряли у стола нашей столовой. Послѣднюю бутылку шампанскаго, которая случайно нашлась въ погребѣ, мы приберегали къ концу...
Не желая стѣснять насъ, Саша -- сейчасъ же послѣ ужина -- сѣла прощаться съ Сагинымъ. Онъ почтительно цѣловалъ ея руки, благодарилъ за гостепріимство (чѣмъ не мало смутилъ и растрогалъ до слезъ мою Эосъ) и поручалъ меня ея заботамъ и попеченіямъ...
-- Мой пріятель -- большой нытикъ. Ему, съ пеленокъ еще, кто-то вывихнулъ душу, и онъ если и идетъ впереди то -- опираясь на чьи-нибудь плечи. Онъ (въ юности еще) остарѣлъ дyшой, какъ царь Давидъ, которому, какъ свидѣтельствуетъ Библія, доброжелатели царя отыскали красавицу сунамитянку -- Ависагу,-- надѣясь красотой и юностью любящей женщины излечить его недуги. Мой пріятель -- баловень судьбы: онъ поставленъ въ лучшія условія. У него есть нѣчто болѣе цѣнное, чѣмъ Ависага -- вы, богоравная Эосъ! Простите: я недавно узналъ ваше инкогнито. А извѣстно: "свѣтъ и во тьмѣ свѣтитъ"... Такъ вотъ -- освѣщайте и вы ему путь, разгоняя мракъ его думъ... Вы -- свѣтъ изъ далекой Эллады. А это-такой свѣтъ, который когда-то не только Абашева (всѣ мы бродимъ въ потемкахъ!), а и все человѣчество выведетъ на широкую дорогу къ счастью и радости... Прощайте, лучезарная!-- улыбаясь, говорилъ Сагинъ, но лицо его было блѣдно, а на глазахъ сверкали слезы...
-- Я многаго не понимаю изъ того, что вы говорите... Я -- неученая, глупая. Но я все-таки знаю, что вы не обо мнѣ сейчасъ говорите, а о чемъ-то такомъ, чего я боюсь,-- боюсь за него, за Валентина Николаевича...-- дрожащими губами договорила Саша, едва справляясь съ собой и, видимо, желая что-то дослушать, понять и не расплакаться...
-- Ничего, ничего, милая Александра Гавриловна!-- задушевно отвѣтилъ ей Сагинъ.-- Не бойтесь. У васъ въ рукахъ огромная сила,-- сила непосредственной любви, внѣ всякихъ критическихъ расцѣнокъ, которыя всегда корыстны, себялюбивы и всегда угнетаютъ того, кого любятъ и -- взвѣшиваютъ, и на аршинъ прикидываютъ... Вы только продолжайте любить его такъ, какъ вы его любите. Только. Ничего другого ему и не надо... Прощайте, Эосъ! всего вамъ хорошаго! Вотъ, если бы вы позволили мнѣ братски поцѣловать васъ, какъ жену своего друга -- я былъ бы...
Онъ не успѣлъ кончить -- какъ Саша рѣшительно шагнула къ нему, красиво вскинула руки обняла его, поцѣловала и вдругъ неожиданно разрыдалась и -- убѣжала изъ комнаты...
Сагинъ хрустнулъ пальцами и нервно зашагалъ по комнатѣ...
-- Какъ она прекрасна, эта -- твоя Эосъ! Я никогда не видалъ лучше женщины...-- сказалъ онъ, долго спустя, все еще шагая взадъ и впередъ по столовой...
И мы надолго притихли.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Итакъ, значитъ,-- въ Питеръ...-- тихо сказалъ, все еще шагая по комнатѣ Сагинъ.-- Не такъ-то легко мнѣ уѣхать отсюда... Вотъ ужъ никогда не думалъ, что такъ приживусь здѣсь...-- развелъ онъ руками.-- Поди ты!
-- А зачѣмъ и ѣдешь? Ты, поди, и самъ не знаешь! Рисовать ты могъ бы и здѣсь. Построить студію -- это вопросъ мѣсяца... Сафо-Проталинка могла бы пріѣхать сюда...
-- Нѣтъ! (я уже думалъ объ этомъ). Я вашей деревенской осени и представить себѣ не могу... Положимъ --
...не краше и городъ богатый:
Тѣ же тучи по небу бѣгутъ...
...Ну, а все же: грохотъ большого города глушитъ этотъ коварный затишокъ, который нашептываетъ намъ нехорошія мысли, и разрываетъ сѣроватую паутину этихъ затяжныхъ и безутѣшно-плаксивыхъ дней... Ты вотъ -- любишь это; а на меня это всего этого несетъ мракомъ и сыростью склепа... Нѣтъ, слуга покорный! Осень въ деревнѣ... но, вѣдь, это -- липкія объятія тарантула! Брр... Я и тебѣ рекомендовалъ бы удрать подальше отсюда; но я знаю, что ты этого, мало того, что не хочешь, ты и не можешь; да, сударь, ваши здѣшніе небосклоны трепещатъ зарницами...-- ласково усмѣхнулся Сагинъ.-- Какъ это у Тютчева?
Не остывшая отъ зною...
Дальше не помню.
Я продолжилъ:--
...Ночь іюльская блистала,
И надъ тусклою землею
Небо, полное грозою,
Отъ зарницъ все трепетало...
-- Великолѣпно! Мнѣ вотъ (примѣняясь къ данному случаю) не нравится одинъ только мазокъ этой картины: "небо, полное грозою"... Это. Пускай трепещатъ зарницы... Но -- гроза? Я предпочелъ бы безъ этого...
-- Но грозы и не будетъ: она уже прошумѣла...
-- Ты думаешь?-- недовѣрчиво покосился на меня Сагинъ.-- Если не будетъ -- о чемъ и говорить! Лишь бы на Шипкѣ было спокойно... Дѣло въ томъ что я помню твое лицо, и твое душевное состоянiе, какъ-разъ наканунѣ всѣхъ этихъ свѣтовыхъ эффектовъ, когда тебя (какъ ты тогда образно выразился) "посѣтитъ большой: гость"... Онъ другая такая аудіенція -- это еще куда ни шло! Иной разъ это и полезно даже. Но -- "небо, полное грозою"... Мнѣ это положительно не нравится! Я опасаюсь за твои "завтра" и "послѣзавтра"... Онъ помолчалъ.-- Слушай, Абашевъ. Намъ съ тобою смѣшно играть впрятки... Я можетъ быть (да еще послѣ портвейна!) безтактно касаюсь того, о чемъ говорить не принято? Ты такъ и скажи...
-- О, нѣтъ! Ты -- другъ мнѣ; а этимъ все сказано! Нѣтъ. Ничуть. Видишь ли... (и я рѣшительно пошелъ вдругъ впередъ, ломая ледъ и расчищая дорогу).-- Видишь ли тамъ все хорошо; тамъ мнѣ даютъ много счастья и радости... Но, вѣдь, и на солнцѣ есть пятна! Есть тѣни и тамъ. Мы -- полновластные хозяева въ волшебномъ и сказочномъ замкѣ. Намъ все дано и все позволено. Но, есть и тамъ одна дверь, которую нельзя открывать. А за замкомъ этой двери не Кощей (того и замуровывать не жалко!) а -- милая, славная и великолѣпная Плющикъ... Ну -- и... Вся бѣда, можетъ бытъ въ томъ что я принадлежу къ безпокойной и крайне-стѣснительной породѣ людей которые только и знаютъ что -- подбираютъ ключи ко всякимъ (даже и самымъ ржавымъ) замкамъ и заглядываютъ за всякія двери... И вотъ -- ключъ отъ этой "запертой двери" у меня въ рукѣ, и я не знаю, что мнѣ съ нимъ дѣлать... Дѣло въ томъ, что я -- врагъ всякихъ тайнъ и всякихъ недомолвокъ. Меня всегда преслѣдуетъ мысль, что тѣ, кто тепло относятся ко мнѣ -- жертвы простого недоразумѣнія; и что то тепло, которымъ пользуюсь я, оно -- результатъ простой неосвѣдомленности ихъ. И оттого-то я всегда и тороплюсь полнѣй и ближе познакомить всѣхъ моихъ близкихъ съ подлинными фондами моей личности (вотъ, дескать, каковы мы,-- полюбуйтесь!), чтобы потомъ уже увѣренно брать у нихъ то, что даютъ мнѣ... Отсюда моя, подчасъ, можетъ быть, и болѣе, чѣмъ неумѣстная откровенность. Я, такъ сказать, распахиваюсь... Я часто говорю о томъ, о чемъ принято умалчивать; о чемъ, если и говорятъ, то -- полусловами; и о чемъ больше догадываются, чѣмъ узнаютъ непосредственно... Вѣдь, и тамъ, напримѣръ, я съ того и началъ, что -- съ полною откровенностью и ясностью доложилъ о моихъ отношеніяхъ къ Плющикъ...
-- Да?-- удивился Сагинъ.
-- Ну, а какъ же иначе? Не могъ же я стать замалчивать это! Съ того и началъ. И это-то именно и драматизировало наши первые шаги съ Зиной...
-- Положимъ...-- усмѣхнулся Сагинъ:-- мнѣ-то ужъ не стать удивляться! Ты и со мною тоже продѣлалъ. Помнишь, передъ дуэлью? Въ отвѣтъ на мое "ты" -- ты вдругъ насторожился и предусмотрительно опротестовалъ это "ты", считая (даже и тогда!) не лишнимъ сначала взвѣсить его... Чудакъ! Ну, и тамъ, значитъ, такъ же?
-- Конечно. И вотъ, несмотря и на это, а мы съ Зиной пришли таки къ запертой двери! Зачѣмъ это такъ? Не знаю. Такъ вышло; такъ, почему-то, сложилось... И это гнететъ меня. Плющикъ здѣсь нѣтъ и никогда не будетъ. Насъ съ нею городитъ пространство. Мы изрѣдка только переписываемся съ нею. И я никогда и ничего не говорилъ ей. Она ровно ничего не знаетъ, и очень возможно, что и никогда не узнаетъ... Но, все же: радоваться тому, что ея нѣтъ здѣсь, строить на этомъ фундаментѣ что бы тамъ ни было, цинично пугаться мысли -- а ну, вдругъ, мы съ нею столкнемся?--думать такъ, устраиваться такъ, базироваться на этомъ -- нѣтъ! это не по мнѣ, это не я,-- я не могу такъ, не хочу, не умѣю, и никогда не буду умѣть... Въ концѣ-концовъ, это и просто -- ложъ... А я не выношу ее органически. Зина -- умница. И (я вѣрю въ это) она сумѣетъ понять, и -- дверь-тайна будетъ открыта...
-- "Блаженъ, кто вѣруетъ"...-- отвѣтилъ Сагинъ.-- Ну, а я, братъ, именно вотъ эту-то запертую "дверь-тайну" и склоненъ покрывать фразой Тютчева: "небо, полное грозою"...
-- Не стану бѣжать отъ сравненія, Но я хочу сказать только то, что гроза эта разрядится мелкими вспышками и протрепещетъ зарницами... Вѣдь, тутъ дѣло все въ принципѣ. Я ничего не хочу предпринимать относительно Елены Владимировны. Я не сказалъ ей и раньше, не скажу и теперь...
-- Ну, а если... она сама тебѣ скажетъ,-- тогда что?-- спокойно парировалъ Сагинъ.
-- Сама скажетъ?-- невольно повторилъ я.
-- Да, сударь. Тогда -- что?
-- Зачѣмъ, ты Аркадій, спрашиваешь?
-- Затѣмъ, что это -- болѣе, чѣмъ возможно. Разъ. И потомъ: мнѣ очень хотѣлось бы знать -- что ты отвѣтишь на это? Это -- два. И наконецъ: цитируя Тютчева, я болѣе правъ, Чѣмъ ты думаешь. За вспышками зарницы у меня стоитъ "небо полное грозою"... И я очень хочу думать, что "большой гость" не разъ и не два потребуетъ у тебя аудіенціи. Вотъ. И мнѣ все это очень и очень не нравится... Попавъ въ тиски всѣхъ этихъ "общихъ вопросовъ", тебѣ, на мой взглядъ, очень полезно пожить "за свой личный счетъ"... Но, вѣдь, съ другой стороны,-- и "личный счетъ" можетъ дорасти до колоссальной цифры -- и ты можешь и здѣсь "прекратить платежи"... Видишь ли, дорогой мой Валентинъ Николаевичъ, Зинаида Аркадьевна, одна изъ тѣхъ женщинъ, которыя разъ и навсегда полонятъ душу. Она -- очаровательна, эффектна, сложна, многогранна, возвышенна, обаятельна;она,-- вся сплошь,-- грація, музыка... Все, что хочешь! Я въ этотъ послѣдній разъ ближе всмотрѣлся въ нее, и самъ очарованъ ею... Все такъ. Но, видѣть ее, бокъ-о-бокъ, съ тайной "закрытой двери", представить ее себѣ спокойно взирающей, какъ ты будешь вскрывать замки этой двери,-- этой картины я себѣ не рисую; и я болѣе, чѣмъ увѣренъ, что она или станетъ между тобой и этой "запертой дверью", или -- уйдетъ... А ты развѣ способенъ отъ ней отказаться? способенъ ее отпустить? А -- съ другой стороны -- если изъ за этой "запертой двери" тебя окликнетъ Елена Владимировна и скажетъ тебѣ то, что ты не хочешь сказать ей,-- тогда ты знаешь, что скажешь и сдѣлаешь?.. Но, виноватъ, можетъ быть, у тебя подъ рукою и выходъ! Въ твоемъ гардеробѣ есть плащъ Іосифа? Нѣтъ? Или, можетъ быть, ты можешь пропѣть арію изъ Онѣгина: "напрасны ваши совершенства,-- ихъ вовсе не достоинъ я"... Опять -- нѣтъ? Но, тогда -- что же? Я не знаю, и очень сильно пoдoзрѣваю, что ты не богаче меня, то-есть,-- тоже не знаешь... И -- повторяю -- меня это смущаетъ. Въ сферѣ "общихъ опросовъ" мы можемъ очень долго "не знать"... Ну а вотъ -- въ тѣсномъ обособленномъ міркѣ нашихъ личныхъ интимныхъ интересовъ -- мы этой способностью не располагаемъ... (Сагинъ задумался.) -- И, знаешь, мнѣ все это казалось и кажется, что Зинаида Аркадьевна... она дастъ тебѣ много чудныхъ минутъ; но, въ концѣ-концовъ (Герценъ такъ, кажется, выразился?),-- она "доломаетъ тебѣ грудь"... "Съ свинцомъ въ груди", если и не въ долинѣ Дагестана, такъ въ вашемъ лѣсу вы уже "лежали", сударь! А на что уже, кажется, невѣроятнѣй и неожиданнѣй (глазамъ не вѣришь!). А сейчась вотъ -- вы передъ "тайной" запертой двери за которой у васъ замурованъ не Кащей, а (какъ это сказалъ ты?)... Да!-- "милая, славная, и великолѣпная Плющикъ"...
Онъ помолчалъ.
-- Помнишь, Абашевъ я какъ-то тебѣ говорилъ о своей юношеской грезѣ-мечтѣ -- жить за разъ нѣсколько жизней кочуя изъ обстановки въ обстановку и переходя изъ объятій въ объятія? И вотъ -- ты (до нѣкоторой, степени и по-своему) осуществилъ эту грезу-мечту. И я вотъ -- наблюдаю, съ какою болью родится эта греза-мечта и воплощается въ фактъ... Положимъ, такъ оно всегда и бываетъ! "Скоро сказка сказывается"... А -- примѣняясь къ данному случаю -- такъ и -- особенно... Эти "милыя созданія", у ногъ которыхъ мы ищемъ нашего счастья,-- онѣ, правда это, будятъ у насъ наши лучшія мысли и чувства, и въ то же время, какъ никто и ничто, балластируютъ нашу волю и тянутъ насъ внизъ... Женщины -- истыя мѣщанки. Ньютонъ, Гете, Герценъ -- для нихъ только люди, за которыхъ онѣ могутъ выйти замужъ... Если смуглолицая, порывистая и пылкая дѣвочка, ну... положимъ -- Наташа Ласунская, послушаетъ вдохновенныя импровизаціи Рудина,-- она непремѣнно, и прежде всего, захочетъ его женить на себѣ... Вѣдь, это -- наивные энтузіасты Басистовы, слушая Рудина, тянутся къ правдѣ и свѣту,-- дѣвочка-слушательница -- тянетъ къ вѣнцу... Ей и въ голову не приходитъ, что она этимъ, какъ никогда, иллюстрируетъ остроумную и ѣдкую сатиру -- пословицу: "пусти бабу въ рай -- она и корову ведетъ за собой"... И въ самомъ дѣлѣ: чѣмъ, дескать Рудинъ не мужъ? И, Боже ты мой, какъ она потомъ (помнишь: сцена на плотинѣѣ) возмущается, что онъ оказался не на высотѣ положенія, и не далъ ей того, о чемъ она такъ страстно мечтала --
...конскій топотъ,
Козачью рѣчь и женскій шопотъ,
А утромъ слѣдъ восьми подковъ
Былъ виденъ на росѣ луговъ...
...И въ самомъ дѣлѣ: обладаетъ чуднымъ даромъ -- "музыкой краснорѣчіи", зажигаетъ сердца юныхъ Басистовыхъ, призываетъ къ правдѣ и свѣту, способенъ даже трагически умереть на баррикадѣ, и въ то же время -- не можетъ ей: дать такой простой вещи! она осыпаетъ его сарказмами, и очень скоро потомъ утѣшается, слушая эту желанную "козачью рѣчь" отъ Волынцева... она не хочетъ понять, что для ея спальни господа Волынцевы именно и нужные и что они, эти господа Волынцевы, всегда на высотѣ положенія что это ихъ спеціальность -- инсценировать "козачью рѣчь и женскій шопотъ",-- они на этомъ "собаку съѣли"... Нѣтъ! она тянется къ Рудину... Забавное недоразумѣніе! Положимъ, комара садясь на геніальный лобъ Александра Македонскаго, трактуетъ его просто, какъ -- завтракъ... Помнишь, жена Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина -- такъ-таки всѣми буквами и написала на памятникѣ этого суроваго старца -- "незабвенному Мишѣ" (!). Вѣдь, это, дескать, для васъ онъ -- учитель цѣлаго поколѣнія, а мы -- знаемъ, что знаемъ... И хорошо, что она не пошла дальше и ограничилась только "Мишей",-- она могла заговорить и фамиліарнѣй! Комаръ на лбу Александра не только, вѣдь, кушалъ,-- онъ и выбрасывалъ пищу... Въ этомъ смыслѣ, жена Сократа побила рекордъ: она заливала помоями геніальную голову своего мужа...
(Сагинъ замѣтно хмелѣлъ -- и становился забавенъ.)
-- Разъ, помню, какъ-то вечеромъ, у меня собралась цѣлая орава посѣтителей. Разговоръ, между прочимъ, коснулся и "женскаго вопроса" (вотъ еще наказаніе-то Господне!). Ну, конечно, кто во что гораздъ. Шумъ, гамъ... Особенно кипятились и надсаживались женщины. Вмѣшался въ бесѣду и я.-- Сударыни!-- говорю:-- разрѣшите мнѣ, пожалуйста, одно недоразумѣніе.-- "Какое?" -- спрашиваютъ.-- А вотъ... Мнѣ,-- говорю,-- весь этотъ пресловутый женскій вопросъ рисуется (и это -- въ лучшемъ случаѣ) аристократизмомъ чистѣйшей воды; а въ худшемъ -- просто-напросто буржуазною сытостью и обезпеченностью. Въ самомъ дѣлѣ: женщина должна, какъ и мы, учиться до двадцати пяти; до сорока пяти лѣтъ она рожаетъ, носитъ и кормитъ своихъ малышей. Когда же, скажите, ей удѣлить время для общественнаго служенія? Годы старости? Но, она никуда не годна уже будетъ. Правда,-- говорю,-- до тѣхъ поръ, пока "дама деревни" будетъ изъ-за куска хлѣба предлагать "дамѣ города" свои услуги, нанимаясь къ ней въ кухарки, горничныя, няньки, кормилицы даже,-- до тѣхъ поръ "дама порода" можетъ ораторствовать съ трибунъ и каѳедръ и вообще -- выступать на арену общественной дѣятельности. Но какъ только соціальные дефекты будутъ устранены (а, вѣдь, вы именно этого и желаете),-- "дамѣ города." придется заняться дома -- дѣтьми, обѣдомъ, хозяйствомъ... Я не знаю -- хорошо ли это, дурно ли, но это -- простая логика фактовъ, сударыня!...
Я невольно смѣялся, слушая Сагина.
-- Да! Тебѣ вотъ -- смѣшно; а меня чуть-чуть не линчевали тогда! Батюшки, что это было... А я еще подлилъ масла въ огонь... Сударыни!-- говорю:-- и все это тѣмъ болѣе желательно, что женщина никогда не будетъ способна стать бокъ-о-бокъ съ мужчиной, какъ -- въ извѣстныхъ областяхъ -- не способны и мы потягаться съ нею. Вѣдь, всѣ экивоки на тему, что женщинѣ мѣшали и не давали ей развернуться,-- все это -- ложь. Шила въ мѣшкѣ не утаишь. Въ самомъ дѣлѣ: не было мѣста, куда бы женщинѣ было болѣе трудно пробиться, какъ -- театръ. И смотрите: она тамъ ничуть не уступаетъ мужчинѣ, и какъ пѣвица, и какъ артистка. Тамъ -- на каждаго Сальвини и Росси есть Дузе и Сара-Бернаръ. И наоборотъ: не было мѣста, для женщины болѣе доступнаго (куда не только не мѣшали ей доступиться, а куда ее даже толкали),-- мѣсто это, которое всегда было буквально монополизировано ею,-- рояль... И смотрите: она ничего не дала намъ. Буквально -- ничего! У клавишъ рояля царитъ властно мужчина. И вообще -- женщина въ музыкѣ ничѣмъ не обмолвилась. Она только исполнительница (да и то -- болѣе, чѣмъ посредственная) тѣхъ мощныхъ откровеній творчества, которыя далъ ей мужчина. То же и въ литературѣ. У насъ, русскихъ, напримѣръ, изо всего вороха мусора, который успѣла понаписать женщина, только и есть, что -- "Кoлокольчикъ" Pастопчиной, который: и услаждаетъ намъ длинную дорогу-пустыню женскаго творчества... To же и на Западѣ. Жоржъ-Зандъ, Бичеръ-Стоу, да еще классическая Сафо,-- вотъ и все, или почти все, на что въ правѣ указать женщина. Но, вѣдь, этого болѣе, чѣмъ мало! До смѣшного, до обидности! А между тѣмъ, хватаясь за чуждыя ей области дѣятельности, женщина отнимаетъ себя у семьи, гдѣ она, какъ мать, жена и хозяйка, цѣны не имѣетъ... Сударыни! посмотрите: у насъ нѣтъ хорошихъ женъ и матерей.
И это -- ужасно! Наши лучшіе люди, слава и гордость всякой націи,-- они, въ большинствѣ случаевъ, имѣли плохихъ женъ и плохихъ матерей... И -- повторяю -- это ужасно! И намъ, въ награду за это, платятъ бездарной белибердой въ литературѣ, безконечными "плодами" и "цвѣтами" въ живописи, дешевымъ треньканьемъ на рояли, и другими шедеврами женскаго творчества, отъ котораго можно было бы заснуть, если бъ ни "Колокольчикъ" Растопчиной, который "звенитъ, гудитъ, дробится мелкой трелью"... И только войдя въ театръ (куда, вѣдь, тоже не пускали!),-- только тамъ наше лицо и блѣднѣетъ отъ восторга, и мы почтительно склоняемся передъ талантомъ и мощью творчества женщины... О, сударыни! помните чудныя, пророческія строфы Щербины:--
Твое святое назначенье --
Нашъ геній изъ пеленъ пріять,
Наставить душу поколѣнья,
Отчизнѣ гражданъ воспитать...
И струнъ въ тебѣ сокрыто много:
Подъ райской музыкою ихъ
Намъ облегчилась бы дорога
Въ тяжелыхъ странствіяхъ земныхъ.
Ты сердца чуткаго прозрѣньемъ
Тѣ правды можешь угадать,
Которыхъ намъ ни размышленьемъ,
Ни долгой жизнью не дознать...
...Сударыни! Не срывайте же вполнѣ вами заслуженныхъ лавровъ съ вашихъ красивыхъ головокъ, и не сходите съ этой широкой дороги, которая вамъ предназначена, и которая не случайно легла подъ ваши милыя ножки... Не сворачивайте на грязный и узкій проселокъ, который напрасно только натрудитъ ваши милыя ножки, и безысходную скуку котораго вамъ не усладитъ даже и "валдайскій колокольчикъ" удалой растопчинской "тройки"... И, Боже ты мой, съ какою ненавистью смотрѣли тогда на меня прекрасные глаза моихъ слушательницъ! Онѣ перестали бывать у меня. А одна изъ нихъ, съ пышными русыми волосами и короткой верхней губкой ангела,-- она перестала даже и кланяться, отворачиваясь отъ меня съ такимъ восхитительнымъ презрѣніемъ на улицѣ, что я умышленно искалъ этихъ встрѣчъ, чтобы полюбоваться только на это блѣдное, милое личико моего прекраснаго врага... Если бъ я писалъ Жанну д'Аркъ, я бы въ натуру взялъ эту дѣвушку... Въ лицѣ у нея была одна -- рѣдко встрѣчаемая -- особенность: свѣтло-золотистые волосы и совершенно черные глаза. Не правда ли, эффектно? Въ этомъ было что-то демоническое... Словомъ, если она и была когда-нибудь небожителемъ, то развѣ только изъ свиты Падшаго Ангела...
-- Ты увлекался ею, Аркадій?-- неожиданно и для себя, спросилъ я, подмѣтивъ въ лицѣ Сагина ту особенную, мечтательно-грустную складку, которая ложится на лицо человѣка, неудачно когда-то любившаго и вспомнившаго вдругъ, и заговорившаго объ этомъ...
-- Да,-- дѣланно-спокойно отвѣтилъ Сагинъ.-- Увлекался, любилъ, и -- какъ поется въ романсѣ -- "ничего не сказалъ"...
-- Что такъ?
-- А данныхъ для этого не было. Оттого. Слишкомъ ужъ разнаго порядка мы люди были... Она была -- Базаровъ въ юбкѣ. А я (ты знаешь) и мужчинъ этого типа не перевариваю. Все это неемкіе, до дна доктриной исчерпанные люди. Полуцивилизованные варвары, которые, несмотря на весь свой задоръ и апломбъ, всегда рабски холопствуютъ передъ "просіявшимъ свѣтомъ" изъ ихъ Назарета... У женщинъ -- это, чаще всего, бываетъ явленіемъ наноснымъ и подражательнымъ. Потолкается она, этакъ, годъ-два, въ компаніи двухъ-трехъ Базаровыхъ, начитается Маркса, Каутскаго, и -- готово. Область познанія исчерпана, итти дальше некуда, все досконально ужъ узнано и втиснуто въ карманъ; на плоскій черепъ напяленъ дурацкій колпакъ; лицо одервянѣло въ самоувѣренно-холодной минѣ; гаерски-задорный жаргонъ измѣнилъ собою гибкую, живую рѣчь мыслящаго человѣки,-- и фигура изваяна. Кто изъ насъ не встрѣчалъ и брезгливо не всматривался въ эти (до смѣшного похожіе одинъ на другой) силуэты Донъ-Кихотовъ модной доктрины?... Шагъ-два -- и ты лицомъ къ лицу съ однимъ изъ этихъ маніаковъ, которыми кишмя-кишитъ наша улица... Крыгинъ, это -- одинъ изъ лучшихъ. Онъ и не глупъ, и много читалъ; у него есть эрудитъ и свои углы зрѣнія. А это ужъ -- роскошь. У Донъ-Кихота модной доктрины нѣтъ своихъ угловъ зрѣнія. Онъ весь чужой и весь напрокатъ. Съ нимъ и говорить даже не о чемъ. Это -- гомункулъ изъ реторты послѣдней прочитанной книги. Это какіе-то недоноски мысли. Безконечные споры ихъ утомительны: они дерутся каждый своей книгой а то и -- просто брошюрой. И чѣмъ эти ребята глупѣй -- тѣмъ самоувѣреннѣй и нетерпимѣй. Это -- изувѣры-доктанты съ своими двухперстными крестами и своими трегубыми аллилуями. А вотъ случилось такъ что и моя Жіанна д'Аркъ была жертвой одной изъ этихъ сектъ! Я съ грустью посмотрѣлъ на нее, и --
Чуть надъ тобой не заплакалъ я, бѣдная!
Вотъ одолжилъ бы...
...Такъ мы и разстались!-- вздохнулъ грустно Сагинъ.-- Вообще, мнѣ не везетъ по части женщинъ...
-- Аркадій! помнишь ты первое свое увлеченіе?
-- Еще бы! Я былъ влюбленъ въ свою гувернантку. Мнѣ было тогда (какъ бы тебѣ не солгать...), да,-- лѣтъ восемь...
-- Разскажи же, пожалуйста!
-- Изволь. Итакъ мнѣ было лѣтъ восемь. Я жили съ матерью. Отецъ мой умеръ рано, и я не помню его. Мы жили въ громадной усадьбѣ, въ большомъ барскомъ домѣ, (имѣніе это давно уже продано), съ массой прислуги и цѣлой толпой дольнихъ родственниковъ и приживалокъ, которыя являли собой штатъ моей матери... И вотъ, разъ вечеромъ (я лежалъ ужъ въ своей кроваткѣ), всѣ засуетились вдругъ двери комнатъ захлопали, и всѣ бросились почему-то къ подъѣзду... Кто-то пріѣхалъ. И я не сразу узналъ отъ своей няни, что это -- пріѣхала къ намъ "губернанка изъ Питера"... Я зналъ и раньше, что она должна была къ намъ пріѣхать, но успѣлъ ужъ забыть... Я заволновался. Появленіе этого новаго лица, этотъ таинственный ночной пріѣздъ, эта сутолка въ домѣ,-- все это, я зналъ, непосредственно относилось ко мнѣ, молчаливо сейчасъ притаившемуся подъ своимъ одѣяломъ, въ уютной и мягкой кроваткѣ... Я зналъ: что-то должно измѣниться въ моей дѣтской жизни. Но -- что и какъ,-- этого я не умѣлъ себѣ ясно представить. Я буду учиться. И не такъ, какъ раньше, не такъ, какъ меня учила моя тетя, а -- "понастоящему"... Но какъ -- я не вѣдалъ. Мнѣ было и радостно и грустно. Для меня наступала эпоха: въ порядокъ и формы моей жизни, въ которой все было "не-въ-самомъ-дѣлешное", игрушечное, маленькое, дѣтское, вызывающее къ себѣ снисходительное отношеніе всѣхъ окружающихъ, привходило сейчасъ что-то новое и настоящее... И я и гордился этимъ, и въ то же время мнѣ было и грустно... Я чувствовалъ, что что-то уходило отъ меня, и что я долженъ былъ съ чѣмъ-то проститься... Я не скоро уснулъ въ эту роковую для меня ночь. Грядущее "завтра." въ первый разъ для меня куталось въ тайну... И первое, что толкнуло меня въ грудь, когда я проснулся утромъ, была мысль о гувернанткѣ... Я быстро одѣлся, умылся и вышелъ на балконъ. Все было по-старому. Мать не выходила еще, и у самовара была одна Аѳанасьевна (наша экономка). Правда, она была болѣе опрятно и чисто одѣта, по-праздничному,-- и мнѣ эта подробность шепнула о томъ, что не все ужъ по-старому... Я зналъ (вчера еще слышалъ отъ няни), что таинственная гостья помѣстилась въ "кабинетѣ", который, послѣ отца, оставался пустымъ и не занятымъ. Окна его выходили въ садъ, и я не спускалъ глазъ съ этихъ оконъ, за которыми сейчасъ таилось нѣчто невѣдомое...-- "А что, если заглянуть въ окно?" -- мелькнуло во мнѣ. Но, мало-по-малу, искушающая эта мысль покорила меня. Я оглянулся кругомъ -- и осторожно полѣзъ на откосъ фундамента... Вотъ -- и окно...-- "Заглянуть, или нѣтъ?" -- рѣшалъ я свое "быть, или не быть?", вися подъ окномъ въ неудобной, рискованной поэзіи. Я потянулся... выше и выше... и -- вскрикнулъ отъ удивленія! Я увидѣлъ (я встрѣтился съ ней глазами) молоденькую, милую двушку которая мнѣ показалась красивѣй всего, что я только видѣлъ доселѣ... Она сидѣла у зеркала и причесывала пышные, темные волосы. У ней было блѣдное, милое личико, съ темной родинкой на лѣвой щекѣ. Шея, плечи и грудь ея были открыты,-- и я въ первый разъ созерцалъ эту молочно-бѣлую, чудную женскую грудь... Но это было только мгновенье она вздрогнула -- и закрылась руками (какія это были руки!); а я -- стремглавъ полетѣлъ внизъ съ фундамента, тернувшись о что-то больно рукой... Я оглянулся вверхъ -- на окно... Бѣлая штора скользнула внизъ,-- и я тутъ только понялъ всю грубость и всю непозволительность моего поступка...-- "Какъ я увижусь съ ней теперь? Какъ посмотрю ей въ глаза? Я видѣлъ ее пoлypаздѣтой,-- я сконфузилъ ее"... Да, да! Что особенно всколыхнуло и взволновало меня, такъ это то, что она застыдилась... Я это видѣлъ. И острое сознаніе чего-то невѣдомо-новаго, жгучаго вошло вдругъ въ меня,-- и я въ первый разъ почувствовалъ женщину -- наготу ея, и всю таинственную и плѣнительную прелесть этой наготы... и мое маленькое сердце тревожно забилось... И потомъ -- когда она вышла къ намъ на балконъ, въ изящномъ, бѣломъ платьицѣ, высокая и граціозная,-- я былъ какъ во снѣ: въ ушахъ у меня звенѣло, я потерялъ способность владѣть собой, разсуждать, говорить... Я только смотрѣлъ, очарованный и опьяненный этимъ видѣньемъ...
-- Вотъ мой сынъ,-- представила меня мать.
-- Мы имѣли уже случай съ нимъ познакомиться.. -- шаловливо усмѣхнулась она.
-- Какъ? гдѣ?-- удивилась мать.
Я не слышалъ, что она ей отвѣтила: я закрылъ руками лицо и убѣжалъ съ балкона... Въ ушахъ у меня звучалъ, какъ музыка, этотъ грудной, ласковый голосъ; я видѣлъ эти глаза, эту улыбку, эти нервно дрожащія черныя брови... Я прижималъ къ груди руки и рыдалъ, самъ не зная -- чего... И потомъ (значительно позже) я никогда уже не испытывалъ ничего подобнаго, равнаго по силѣ и полнотѣ захватившаго меня тогда чувства обожанія и поклоненія... Да,-- я никогда уже не любилъ такъ! На любовь мальчиковъ смотрятъ презрительно и -- въ лучшемъ случаѣ -- шутливо; а, между тѣмъ, по чистотѣ, святости и самоотверженности, чувство это мерцаетъ многограннымъ брилліантомъ на фонѣ знойныхъ вожделѣній позднѣйшихъ нашихъ влеченій... Бѣдное, маленькое, страдающее сердце! Лучшій цвѣтокъ его грубо срываютъ грязныя руки... Его чистый Порывъ Оскорбляетъ гримаса ханжи-моралиста... Гейне правъ: "у Сатира всегда найдется основательная причина надѣть штаны"... Конечно! И, знаешь, Абашевъ, это неосторожное и грубое прикосновеніе чужихъ и грязныхъ рукъ къ этой нѣжной мелодіи нашего перваго чувства,-- оно мнѣ всегда казалось и кажется лучшей иллюстраціей къ изгнанію изъ рая... Былъ изгнанъ, конечно, и я. Да, я недолго созерцалъ этого безкрылаго Ангела... Въ концѣ лѣта (то-есть -- черезъ два-три мѣсяца) я былъ уже внѣ предѣловъ Эдема... Случилось вотъ что.-- Бѣгая, какъ-то, по берегамъ нашего пруда, я совершенно случайно,-- просто отъ нечего дѣлать,-- заглянулъ въ нашу купальню. Я пробѣжалъ по мосткамъ, отворилъ дверь -- и... приросъ къ мѣсту! Мой чудный менторъ, въ ослѣпительномъ костюмѣ Евы, стоялъ во весь ростъ и -- запрокинувъ вверхъ голову -- закручивалъ темные волосы, которые разсыпались и трепетали, какъ тѣнь, надъ сверкающей наготой божественнаго тѣла...
-- Феклуша,-- вы?-- спросила она, не глядя на дверь, и -- продолжала убирать свои волосы...
Я зашатался, и -- грохнулся на полъ...
Я очнулся въ постели. Я былъ боленъ. И потомъ -- я никогда уже не видалъ своего безкрылаго Ангела,-- онъ, божественно преобразившись предо мной, вознесся на небо...
Сагинъ задумался.
-- И, знаешь, я и теперь (часто):--
Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ,
Вхожу ль во многолюдный храмъ,--
все всматриваюсь и пытливо заглядываю въ лица высокихъ и Стройныхъ женщинъ,-- и мнѣ все кажется, что, вотъ-вотъ, не нынче-завтра, а я ее встрѣчу... И -- нѣтъ! Ты,-- усмѣхнулся Сагинъ:-- былъ счастливѣй меня: мой небожитель не захотѣлъ ужъ опять воплотиться -- и навсегда меня бросилъ... И (чудакъ я!) я нѣсколько разъ пытался вызвать этотъ образъ и -- нарисовать его красками... Во мнѣ иногда поднималась гордая фраза: "и я смогу! Поможетъ мнѣ искусство"...-- Но кисть моя всегда бывала безсильной -- и ничего, кромѣ блѣдныхъ намековъ, у меня на полотно не ложилось...
-- Я былъ дерзновеннѣй тебя, Аркадій,-- невольно усмѣхнулся я своей недавней наивности:-- я пытался сфотографировать эту лучезарную лѣнь прошлаго...
-- Да? и -- потерпѣлъ фіаско... И, знаешь, хроническое фіаско, это -- удѣлъ всякаго истиннаго художника,-- грустно сказалъ Сагинъ.-- Загляни-ка въ душу прославленныхъ и увѣнчанныхъ лаврами мастеровъ рѣзца, кисти, слова... Они, конечно, никому объ этомъ не скажутъ, но они это знаютъ и -- какъ никто другой -- чувствуютъ, что ихъ композиціи во многомъ просто -- лубокъ; и что только моменты и отдѣльныя мазки у нихъ иногда достигаютъ иллюзіи полной правды... Боги завистливы,-- и всякаго изъ насъ, кто похитилъ у нихъ амврозію и нектаръ, они, какъ Тантала (а это -- прототипъ всякаго художника), осуждаютъ на вѣчный голодъ и жажду...
Не вѣрь, не вѣрь себѣ, мечтатель молодой,
Какъ язвы бойся вдохновенья...
Это очень хорошо сказано; а въ устахъ большого художника (какимъ и былъ Лермонтовъ), это звучитъ и особенно выразительно: это -- стонъ измученнаго вѣчной жаждой и голодомъ Тантала... А ему ли не знать -- какъ это мучительно! Онъ -- "повѣрилъ" и -- потянулся къ напитку боговъ; а надо было (держа даже въ рукахъ этотъ кубокъ) "разлить отравленный напитокъ"... А если ужъ пить, такъ развѣ -- вотъ это...-- горько усмѣхнулся Сагинъ -- и потянулся къ бутылкѣ...