Тень века сего

by Абельдяев Дмитрий

XL.

Кстати. Извѣстный евангельскій эпизодъ, въ которомъ разсказывается о томъ, какъ кающаяся грѣшница цѣловала и утирала волосами ноги Христа,-- эпизодъ этотъ, о которомъ свидѣтельствуютъ два евангелиста -- Лука и Іоаннъ -- двухъ другихъ евангелистовъ, Матѣея и Марка разсказанъ нѣсколько иначе.

Вотъ свидѣтельства.

..."Когда же Іисусъ былъ въ Внеаніи, въ домѣ Симона прокаженнаго, приступила къ нему женщина съ алавастровымъ сосудомъ мира драгоцѣннаго и возлила Ему возлежащему на голову. Увидѣвши это, ученики Его вознегодовали и говорили: къ чему такая трата? Ибо можно былобы продать это миро за большую цѣну и дать нищимъ.-- Но Іисусъ, уразумѣвъ сіе, сказалъ имъ: что смущаете женщину? Она доброе дѣло сдѣлала для Меня: ибо нищихъ всегда имѣете съ собой, а Меня не всегда имѣете; возливши миро сіе на тѣло Мое, она приготовила Меня къ погребенію: истинно говорю вамъ: гдѣ ни будетъ проповѣдано Евангеліе сіе въ цѣломъ мірѣ, сказано будетъ въ память ея и о томъ, что она сдѣлала.-- Тогда одинъ изъ двѣнадцати, называемый Іудою Искаріотомъ, пошелъ къ первосвященникамъ и сказалъ: "что вы дадите и я предамъ Его?" Они предложили ему тридцать сребренниковъ; и съ того времени онъ искалъ удобнаго случая предать Его". (Матѣей. Глава 26; 6--16.)

..."И когда былъ Онъ въ Внеаніи, въ домѣ Симона прокаженнаго, и возлежалъ,-- пришла женщина съ алавастровымъ сосудомъ мира изъ нарда чистаго, драгоцѣннаго, и, разбивши сосудъ, возлила Ему на голову. Нѣкоторые же вознегодовали и говорили между собой: къ чему сія трата? Ибо можно было бы продать болѣе, чѣмъ за 300 динаріевъ и раздать нищимъ. И роптали на нее. Но Іисусъ сказалъ: что ее смущаете? Она доброе дѣло сдѣлала для Меня. Ибо нищихъ всегда имѣете съ собой и, когда захотите, можете имъ благотворить; а Меня не всегда имѣете. Она сдѣлала, что могла; предварила помазать Тѣло Мое къ погребенію. Истинно говорю вамъ, гдѣ ни будетъ проповѣдано Евангеліе въ цѣломъ мірѣ, сказано будетъ, въ память ея, и о томъ, что она сдѣлала.-- И пошелъ Іуда Искаріотъ, одинъ изъ двѣнадцати, къ первосвященникамъ, чтобы предать Его имъ. Они же услышавши обрадовались и обѣщали дать ему сребренниковъ. И онъ искалъ, какъ бы въ удобное время предать его". (Маркъ. Глава 14; 3--11.)

Совсѣмъ не такъ повѣствуетъ о томъ же самомъ Іоаннъ.

Вотъ, что свидѣтельствуетъ онъ.

..."За шесть дней до Пасхи пришелъ Іисусъ въ Виѳанію, гдѣ былъ Лазарь умерщій, котораго Онъ воскресилъ изъ мертвыхъ. Тамъ приготовили Ему вечерю, и Марѣа служила, а Лазарь былъ однимъ изъ возлежащихъ съ Нимъ. Марія же, взявши фунтъ нардоваго чистаго, драгоцѣннаго мира, намазала ноги Христа, и отерла волосами своими ноги Его; и домъ наполнился благоуханіемъ отъ мира. Тогда одинъ изъ учениковъ Его, Іуда Симоновъ Искаріотъ, который хотѣлъ предать Его, сказалъ: для чего бы не продать это миро за триста динаріевъ и не раздать нищимъ?-- Сказалъ же онъ это не потому, чтобы заботился о нищихъ, но потому, что былъ воръ. (Онъ имѣлъ при себѣ денежный ящикъ, и носилъ, что туда опускали.) -- Іисусъ же сказалъ: оставьте ее; она сберегла это на день погребенія Моего. Ибо нищихъ всегда имѣете съ собою, а Меня не всегда". (Глава 12; 1--8).

Свидѣтельство Луки идетъ въ разрѣзъ съ тремя евангелистами. Онъ, самую дату событія относитъ не къ концу, а началу Евангелія; и нѣтъ у него ни знаменитой фразы Христа, о томъ, что "нищіе съ вами всегда", ни -- что особенно важно -- связи этого событія съ предательствомъ Іуды. Событіе это для Луки -- канва для другихъ обобщеній; оно у него имѣетъ совсѣмъ другой смыслъ, иную окраску, иное значеніе. У него это сводится къ мысли Христа о томъ, что "прощаются грѣхи ея многіе за то, что возлюбила много; а кому мало прощается, тотъ мало любитъ".-- Сводится къ тому, что истиннаго грѣшника простить лучше, пріятнѣй и выгоднѣй даже: онъ "много возлюбитъ". Кающуюся же и "много возлюбившую" грѣшницу Лука, въ доказательство ея "многой любви", заставляетъ, мало того, что отирать ноги Христа волосами, но и цѣловать Его ноги, и обливать ихъ слезами и миромъ...

Въ данномъ случаѣ, я, лично, болѣе расположенъ положиться на свидѣтельства Матѳея и Марка; гораздо меньше -- на слова Іоанна, и еще менѣе на слова Луки. Тѣмъ болѣе, что онъ и не былъ очевидцемъ того, о чемъ онъ пишетъ; и самую книгу свою онъ писалъ подъ руководствомъ апостола Павла (который тоже не видѣлъ Христа), т.-е. располагалъ матеріаломъ изъ третьихъ-четвертыхъ рукъ. Матѳей же былъ очевидцемъ и непосредственнымъ ученикомъ Назарея; а за спиной Марка стоитъ близко стоящій къ дѣлу Петръ, по внушенію котораго и свидѣтельствуетъ Маркъ. Былъ очевидцемъ и Іоаннъ, и, мало того,-- онъ былъ и любимымъ, "возлежащемъ у груди" ученикомъ...

Какъ же связать это рѣзкое противорѣчіе троихъ очевидцевъ: Мттеея и Марка -- съ одной стороны, и Іоанна -- съ другой? Въ самомъ дѣлѣ: дружно, почти въ однихъ и тѣхъ же выраженіяхъ, приводя отвѣтъ Христа и Его слова о томъ, что "нищіе съ вами всегда" (успѣете, дескать!), т.-е. свидѣтельствуя отстаиваніе Имъ своихъ правъ на преимущество передъ этими "нищими", которые, конечно, "въ лѣсъ не уйдутъ", они, эти свидѣтели-очевидцы, рѣзко расходятся въ характеристикѣ той роли, которую сыгралъ здѣсь Іуда. Двое изъ нихъ говорятъ, что инцидентъ съ миромъ, возлитымъ на голову Христа (по версіи Іоанна -- на ноги), вызвалъ протестъ всѣхъ, или нѣкотоыххъ,-- Іоаннъ же въ толпѣ этихъ "всѣхъ", или "нѣкоторыхъ" видитъ одно только лицо -- лицо Іуды. И мало того: тѣ, двое, связываютъ съ этимъ событіемъ окончательное рѣшеніе Іуды -- пойти и предать; а Іоаннъ, ничего не говоря намъ объ этой роковой связи, занятъ расцѣнкой самого протеста (одного, якобы, только Іуды), и заподзрѣваетъ чистоту его намѣреній и говоритъ, что онъ, Іуда,-- "воръ"...

Матѳей и Маркъ приводятъ, между прочимъ, слѣдующій случай, о которомъ глухо сказано у Луки, и о которомъ -- не знаю, почему -- умалчиваетъ Іоаннъ; а ему-то, къ слову сказать, ближе всѣхъ другихъ и было помнить это событіе...

Вотъ -- оно:

..."приступила къ Нему мать сыновей Заведеовыхъ съ сыновьями своими, кланяясь и чего-то прося у Него. Онъ сказалъ ей: "чего ты хочешь?" Она говоритъ Ему: "скажи, чтобы сіи два сына мои сѣли у Тебя одинъ по правую сторону, а другой по лѣвую въ Царствѣ Твоемъ". Іисусъ сказалъ въ отвѣтъ; "не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я буду пить, или креститься крещеніемъ, которымъ Я крещусь?" Они говорятъ Ему: "можемъ". И говоритъ имъ: "чашу Мою будете пить, и крещеніемъ, которымъ Я крещусь, будете креститься; но дать сѣсть у Меня по правую сторону и по лѣвую -- не отъ Меня зависитъ, но кому уготовано Отцомъ Моимъ".

Услышавши сіе, прочіе десять учениковъ вознегодовали на двухъ братьевъ". (Матѳей. Глава 20; 20--24.)

Однимъ изъ этихъ "двухъ братьевъ" и былъ тотъ, который обзываетъ потомъ Іуду "воромъ". Ужъ не за то ли, что, можетъ быть, тогда-то и впрямь онъ "вознегодовалъ" больше остальныхъ "десяти",-- онъ таинственный отрицатель ученія Христа, а тѣмъ паче -- доблести поступка тѣхъ "двухъ", честолюбіе которыхъ продиктовало имъ скромное желаніе -- быть "одинъ по правую сторону, а другой по лѣвую въ Царствѣ Твоемъ"...

Евангелисты -- писатели очень лаконичные. Колоссальные художники слова, они подчасъ однимъ короткимъ штрихомъ рисуютъ вамъ цѣлую картину. И это чувство мѣры, эта сила изобразительности, безспорно, одна изъ типичныхъ сторонъ ихъ творчества; но иногда и обратно -- скупая сдержанность мастера впадаетъ и въ крайность, и даетъ вамъ только схему. только остовъ событія.

Такъ точно и въ данномъ случаѣ. Одинъ только короткій пересказъ о томъ, какъ отнеслись остальные "десять" къ просьбѣ братьевъ Заведеовыхъ:-- "Прочіе десять учениковъ вознегодовали".-- И только. Но, вѣдь, негодованіе это выражалось, конечно, въ словахъ. Такія вещи не забываются. Не забылъ и Іоаннъ... Іоаннъ даже Христу влагаетъ въ уста слова, обращенныя къ Іудѣ: "не двѣнадцать ли изъ васъ избралъ Я? Но одинъ изъ васъ діаволъ"....-- фразу, которая среди остальныхъ трехъ евангелистовъ не находитъ себѣ слушателя.

Іоаннъ кончилъ тѣмъ, что написалъ свое "Откровеніе", гдѣ онъ разсказываетъ, между прочимъ, и о томъ, какъ онъ:

..."взглянулъ, и вотъ, дверь отверста на небѣ и прежній голосъ, который я слышалъ какъ бы звукъ трубы, говорившій со мной, сказалъ: взойди сюда, и я покажу тебѣ, чему надлежитъ быть послѣ сего. И потомъ я былъ въ духѣ; и вотъ престолъ стоялъ на небѣ, и на престолѣ былъ Сидящій"... (Глава 4; 1--2.)

И еще:

..."И когда семь громовъ проговорили голосами своими, я хотѣлъ было писать; но услышалъ голосъ съ неба, говорящій мнѣ: скрой, что говорили семь громовъ, и не пиши сего"... (Глава 10; 4.)

Нетрудно, конечно, понять, о комъ говоритъ апостолъ Павелъ, въ своемъ посланіи "Къ Коринѳянамъ".

Вотъ, что онъ пишетъ:

..."Не полезно хвалиться мнѣ; ибо я приду къ видѣніямъ и откровеніямъ Господнимъ. Знаю человѣкъ во Христѣ, который назадъ тому

четырнадцать лѣтъ (въ тѣлѣ ли -- не знаю, внѣ ли тѣла -- не знаю: Богъ знаетъ) восхищенъ былъ до третьяго неба. И знаю о такомъ человѣкѣ (только не знаю -- въ тѣлѣ, или внѣ тѣла: Богъ знаетъ), что былъ восхищенъ въ рай и слышалъ неизреченныя слова, которыя человѣку нельзя пересказать". (Глава 12; 1--4.)

И дальше -- къ Галатамъ:

..."Удивляюсь, что вы, отъ призвавшаго васъ благовѣстью Христовою, такъ скоро переходите къ иному благовѣствованію, которое впрочемъ не иное, а только есть люди, смущающіе васъ и желающіе превратить благовѣствованіе Христово. Но если бы даже мы, или Ангелъ съ неба сталъ благовѣствовaть вамъ не то, что мы благовѣствуемъ вамъ, да будетъ анаѳема"... (Глава 1; 6--8.)

Но, не объ апостолѣ Павлѣ рѣчь. Кто онъ, этотъ негодующій, въ числѣ "десяти", по адресу братьевъ Заведеовыхъ, и, въ числѣ "нѣкоторыхъ" (по версіи Іоанна -- единственный), протестующій противъ поступка

Маріи, съ ея дорого стоющимъ миромъ; напоминающій Христу о "нищихъ", которыхъ Тотъ отодвигаетъ на второе, или -- не знаю я -- на какое тамъ мѣсто, сказавъ свое выразительное: "нищихъ всегда имѣете съ собою".... кто онъ, рѣшающійся послѣ этой фразы, пойти и -- предать; берущій за это тридцать сребренниковъ; бросающій эти сребренники, и потомъ,-- послѣ всего этого,-- идущій на смерть и самъ? Кто онъ?..

Какая это таинственная, странная, неразгаданная, покрытая тѣнью молчанія и недосказанности, а можетъ быть, и непониманія, фигура... Она стоитъ на заднемъ планѣ картины, ничѣмъ не примѣтная; на мигъ (да -- только на мигъ...) она, вдругъ, выступаетъ, при свѣтѣ сказанной фразы о "нищихъ", и опять тонетъ въ черной тѣни молчаливаго предательства и такого же молчаливаго самоубійства...

О послѣднемъ общеніи Христа и Іуды Іоаннъ свидѣтельствуетъ такъ:

..."Іисусъ возмутился духомъ, и засвидѣтельствовалъ, и сказалъ: "истинно, истинно говорю вамъ, что одинъ изъ васъ предастъ Меня". Тогда ученики озирались другъ на друга, не понимая, о комъ Онъ говоритъ. Одинъ же ученикъ Его, котораго любилъ Христосъ, возлежалъ у груди Іисуса. Ему Симонъ Петръ сдѣлалъ знакъ, чтобы спросилъ, кто это, о комъ говоритъ. Онъ, припавши къ груди Іисуса, сказалъ Ему:"Господи, кто это?" Іисусъ отвѣчалъ: "тотъ, кому Я, обмакнувши кусокъ хлѣба, подамъ". И обмакнувъ кусокъ, подалъ Іудѣ Симону Искаріоту. И послѣ сего куска вошелъ въ Него сатана. Тогда Іисусъ сказалъ ему: "что дѣлаешь, дѣлай скорѣй". Но никто изъ возлежащихъ не понялъ, къ чему Онъ это сказалъ ему. А какъ у Іуды былъ ящикъ, то нѣкоторые думали, что Іисусъ говоритъ ему: купи, что намъ нужно, къ празднику, или, чтобы далъ что-нибудь нищимъ. Онъ, принявъ кусокъ, тотчасъ вышелъ; а была ночь"... (Глава 13; 21--30.)

Какъ неожиданно, и какъ въ тоже время и живо (вы видите это) дорисована эта картина! Какъ мрачно звучитъ эта послѣдняя фраза: "а была ночь"... Да: поистинѣ "была ночь",-- ночь и въ природѣ, ночь и въ душѣ того человѣка, который всталъ и "тотчасъ вышелъ"... и утонулъ въ этомъ, поглотившемъ его мракѣ ночи и мракѣ поступка... Онъ вернулся, онъ вновь выступилъ изъ этого мрака, но не одинъ,-- его сопровождала стража. Христа взяли. И мы послушаемъ Марка, какъ это было. Свидѣтельство Марка объ этомъ событіи привноситъ въ картину ареста Христа одну черту, одну подробность, которой мы не найдемъ въ свидѣтельствѣ остальныхъ трехъ евангелистовъ. Подробность эта опять яркимъ свѣтомъ заливаетъ вдругъ фигуру Іуды -- и мы снова на мигъ видимъ ее, и намъ опять удается кое-что разсмотрѣть въ ней...

Маркъ намъ разсказываетъ:

..."какъ Онъ еще говорилъ, приходитъ Іуда, одинъ изъ двѣнадцати, и съ нимъ -- множество народа съ мечами и кольями, отъ первосвященниковъ и книжниковъ и старѣйшинъ.

Предающій же Его далъ имъ знакъ, сказавъ: "Кого я поцѣлую, Тотъ и есть; возьмите Его, и ведите осторожно".

И пришедъ, тотчасъ подошелъ къ Нему и говоритъ: "Равви! Равви!" и поцѣловалъ Его.

А они возложили на Него руки свои и взяли Его". (Глава 14; 43--46.)

И вотъ: заботливость эта со стороны Іуды о томъ, чтобы Его вели осторожно; эта боязнь его, что съ Нимъ грубо поступятъ; эта просьба о томъ, чтобы этого не было,-- все это очень и очень характерно. Это почти неожиданно, невѣроятно! Но это есть. И это говоритъ тотъ самый, кто предаетъ, но предаетъ и въ то же время цѣлуетъ и проситъ о томъ, чтобы вели осторожно, чтобы не обидѣли и не оскорбили ненужною грубостію...

Но, почему же объ этомъ свидѣтельствуетъ Маркъ и никто больше? Можно ли вѣрить ему? На это отвѣтитъ самъ Маркъ. У него, между прочимъ, есть и еще одна подробность, которую мы опять не найдемъ у трехъ остальныхъ. Это -- разсказъ о нѣкоторомъ юношѣ, который послѣ ареста Христа,-- когда, "оставивши Его, всѣ бѣжали",-- "завернувшись по голому тѣлу въ покрывало, слѣдовалъ за Нимъ; и воины схватили его. Но онъ, оставивши покрывало, нагой убѣжалъ отъ нихъ". (Глава 14; 50--52.) Юноша этотъ пришелъ съ толпой. Иначе -- откуда же онъ могъ и явиться? И преданіе говоритъ, что юноша этотъ и былъ самъ Маркъ. Что все это такъ именно и. было,-- объ этомъ говоритъ намъ само положеніе вещей. И то, что Маркъ считаетъ умѣстнымъ и нужнымъ приводить въ своей, очищенной это всего посторонняго книгѣ, казалось бы, и вовсе ненужный эпизодъ съ никому неизвѣстнымъ юношей, который только тѣмъ и характеризуется, что былъ и нагой убѣжалъ; а главнымъ образомъ -- то (и это окончательно насъ убѣждаетъ), о чемъ одинъ только Маркъ и свидѣтельствуетъ, именно -- подслушанная имъ просьба Іуды: "ведите осторожно"... И въ самомъ дѣлѣ: вѣдь, только тотъ, кто пришелъ вмѣстѣ съ толпой, а стало-быть и съ Іудой, только тотъ и могъ слышать эту фразу Іуды, обращенную имъ къ сопровождавшей его толпѣ. И обратно -- всѣ тѣ, кто былъ съ Христомъ, а не съ толпой, -- тѣ не могли этого слышать. Такъ это и есть: очевидцы событія -- Іоаннъ и Матѳей -- были съ Христомъ, и не слышали; а очевидецъ событія -- Маркъ -- былъ съ толпой, и слышалъ это, и объ этомъ свидѣтельствуетъ.

И вотъ -- мы опять приходимъ къ вопросу о томъ, кто же онъ, этотъ, закутанный въ свое молчаніе, Іуда? Онъ -- предающій и -- въ то же время лобзающій; посылающій на смерть -- и въ то же время проявляющій трогательную заботу о томъ, чтобы тѣ, кто пришелъ съ нимъ, не оскорбили Того, Кого предаетъ онъ?..

Кто онъ?

Іуда -- предатель. Такъ говорятъ намъ вѣка. А голосъ народа -- голосъ Бога. Такъ говорятъ намъ тѣ же вѣка, устами народной мудрости. Но -- такъ ли это? А если свидѣтельство двухъ тысячелѣтій -- одно сплошное недоразумѣніе, и предатель Іуда -- не такой ужъ простой предатель, какъ о немъ принято думать? Тогда... Тогда я не знаю болѣе несчастной и болѣе поруганной личности,-- тогда костры мучениковъ поблѣднѣютъ передъ этимъ колоссальнымъ двуxтыcячeлѣетнимъ костромъ клеветы...

И мало того. Какъ поблѣднѣла бы, какъ много потеряла бы въ своей выразительности міровая драма Іудеи, какъ бы она была не полна, не художественна и не исторична даже (т.-е.-- случайна), если бы мы, довѣряясь голосу народа-бога, втиснули бы эту колоссальную фигуру отрицателя-Іуды въ тѣсную рамку воришки-предателя, которому и просто нельзя было бы дать мѣста, рядомъ съ Христомъ, не подрывая этимъ довѣрія къ прозорливости Того, Кто помѣщаетъ его въ число "двѣнадцати", т.-е.-- въ ограниченное число избранныхъ.

Да и наконецъ. Развѣ жъ это возможно и развѣ, жъ это мыслимо, чтобы какое бы тамъ ни было крупное историческое явленіе, приковывающее, къ себѣ вниманіе вѣка,-- развѣ жъ оно можетъ явиться вполнѣ изолированнымъ, не бросая ни отъ себя тѣни, и не ложась и само на фонѣ отрицанія, которое или поглощаетъ его, или, обратно подчеркиваетъ и пишетъ курсивомъ на скрижаляхъ исторіи. Вѣдь, всякое да, потому только и да, что рядомъ съ нимъ стоитъ, его отрицающее, нѣтъ. И чѣмъ громче и чѣмъ выразительнѣй звучитъ это да, тѣмъ громче и выразительнѣй звучитъ его контрастъ эхо -- нѣтъ. И это до такой степени вѣрно и до такой степени такъ, что иначе и быть даже не можетъ. Законъ контрастовъ и противоположностей характеризуетъ собой жизнь міра. Въ самомъ дѣлѣ. Развѣ, не одна изъ самыхъ эгоистическихъ, вплотную прикованныхъ къ землѣ и земному расъ -- народъ Израиля,-- развѣ не онъ именно и создалъ одно изъ самыхъ альтруистическихъ ученій, такъ неожиданно дописавъ свою геніальную книгу -- Библію. И дальше. Влюбленный въ Землю Грекъ, сведшій на Землю и Бога и назвавшій Его Красотой и изваявшій ея откровенія въ земныя, тѣлесныя, недосягаемыя по своей дивной прелести формы,-- тотъ же самый жизнерадостный, обоготворившій жизнь Грекъ, онъ именно "протестовалъ противъ жизнію въ лицѣ Дюгена, и протестовалъ такъ, какъ никто ни раньше, ни послѣ него, Идемте дальше. Жестокій, воинственный, погрязшій въ рабствѣ и крови Римъ,-- Римъ, давящій личность и созидающій государство,-- никто другой, а именно онъ, этотъ Римъ, и даетъ намъ науку о правѣ. Холодный, застуженный въ своемъ, не знающемъ улыбкѣ, сплинѣ англосаксъ даетъ міру горячихъ, какъ лава, поэтовъ, кипящихъ вулканической страстью -- Шекспира и Байрона. Подвижной, экспансивный, веселый, съ вѣчно улыбающимся ртомъ галлъ занятъ сухими, точными науками -- математикой, астрономіей,-- и, индивидуалистъ по натурѣ, какъ никто другой, проявляетъ себя въ области соціальной борьбы -- и громоздитъ революцію на революцію, охотно жертвуя личностью, во имя интересовъ массъ. Тугодумающій германецъ создаетъ науку точнаго мышленія -- метафизику. И т. д., и т. д.

Хотите вы слышать проповѣдь аскеза и отрицанія плоти -- идите за этимъ на чувственный Востокъ,-- туда, гдѣ въ объятіяхъ мужчины рыдаетъ отъ зноя и страсти сожженная солнцемъ черноволосая, смуглолицая женщина; гдѣ сухощавая, похожая на лапу хищной птицы, рука мужчины неразлучна съ ножомъ; въ страну "суровыхъ дѣлъ и нѣги сладострастной, гдѣ нѣжность чувствъ съ ихъ буйностью близка"... Короче: идите туда, гдѣ та же, фанатически отвергаемая, плотъ давитъ все и царитъ надъ всѣмъ...

И точно-такъ же: ученія гуманизма и широкіе, какъ міръ, принципы ученія космополитовъ вы раньше всѣхъ и прежде всѣхъ найдете -- гдѣ? -- на берегахъ Ганга и Янце-Кіанга, т.-е. въ Индіи (классической странѣ кастъ и рабства, доведеннаго до паѳоса) и Китаѣ, который отъ всего міра городился (да и по сейчасъ городится) высокой стѣной, отрицающей все, что за ней, что внѣ дома, т.-е.-- цѣлый міръ...

Точно такъ же и въ мірѣ абстракцій. Тамъ -- рядомъ съ Добромъ стоитъ Зло. Рядомъ съ Богомъ -- Его Отрицатель, Люциферъ. А отсюда (примѣняясь къ земнымъ понятіямъ, т.-е. къ реальнымъ личностямъ): рядомъ съ Богомъ "во плоти" -- Іисусомъ Христомъ, сыномъ Маріи, стоитъ другой отрицатель "во плоти" -- Іуда Симоновъ Искаріотъ.

Дайте же ему достойное мѣсто и не умаляйте его фигуры -- она колоссальна... Она колоссальна этою мрачною тайной никѣмъ еще неразгаданнаго подвига (кто знаетъ,-- что клокотало въ груди отрицателя?); она колоссальна этимъ гордымъ своимъ молчаніемъ, которое было такъ тяжело и такъ невыразимо мучительно, что надо было наконецъ и прервать его... Іуда срываетъ личину предателя -- бросаетъ имъ взятые сребренники и сходитъ со сцены... Онъ не говоритъ и опять, онъ не раскрываетъ своей мрачной тайны, но онъ и не молчитъ уже,-- онъ мертвъ...

...Кто онъ?

-- Онъ -- воръ!-- говоритъ Іоаннъ...

Но понятіе зла, сущность зла -- это узелъ, который мистики и по сейчасъ развязать не сумѣли. Исторія философіи подробно разсказываетъ намъ о томъ, какъ долго эти господа бились надъ тѣмъ, какъ обосновать имъ, на чемъ построить и изъ чего имъ вывести зло. Они положительно не знали, какъ быть съ нимъ. И съ ихъ точки зрѣнія зло не имѣло, да и не могло имѣть точки опоры. Оно просто висѣло въ воздухѣ и ни съ чѣмъ не смыкалось. Въ предѣлахъ земныхъ понятій, они еще кое-какъ, съ грѣхомъ пополамъ, съ нимъ справлялись... Такъ, напримѣръ: Адамъ былъ безгрѣшенъ и чуждъ зла; но, совращенный съ пути Люциферомъ, сталъ непослушенъ Богу, сталъ гордъ -- и согрѣшилъ. Отсюда и зло. Но, на вопросъ: кто, и гдѣ и когда шепнулъ Люциферу -- быть непослушнымъ и гордостью грѣшнымъ -- они не знали и не умѣли отвѣтить. Позволить Ему шепнуть самому себѣ эту мысль -- они не могли. Зла такъ же много, какъ и Добра и, выводя его изъ Люцифера, они рисковали вѣнчать Его славой Творца, и, такимъ образомъ, вопреки основному и краеугольному принципу ихъ вѣроученія о Богѣ единому въ итогѣ у нихъ получилось бы два Бога: Богъ добрый и Богъ злой. И это для нихъ было явно нелѣпо. Но, и -- обратно: имъ еще меньше казалось возможнымъ выводить тоже зло изъ сущности Бога. Богъ -- добръ и милосердъ, и въ Немъ не можетъ быть зла. Коварный этотъ вопросъ такъ и остался открытымъ. Но, несмотря на свою несостоятельность, такъ или иначе поладивъ на Небѣ съ сущностью зла,-- на Землѣ мудрецы эти все еще продолжали оперировать съ этимъ понятіемъ, по необходимости пользуясь фондами Чорта. Зло это -- Чортъ.

Тотъ-же шаблонъ прикинутъ былъ и къ Іудѣ. Не одинъ Іоаннъ, а и всѣ евангелисты единодушно говорятъ намъ о томъ, что въ "одного изъ двѣнадцати" вошелъ Сатана. И вся характеристика Іуды тѣмъ была и исчерпана. Сухая схематичность этой фигуры (злой -- и шабашъ), она колола немножко глаза, и на сцену былъ выдвинутъ "ящикъ", затѣмъ "300 динаріевъ" и "тридцать сребренниковъ". И, такимъ образомъ, ничего не говорящая ни уму ни чувству фигура просто злого человѣка была дорисована. Не просто ужъ злой, а--воръ и предатель. И на этомъ зарисовка фигуры Іуды и кончилась...

Художники наперерывъ рисовали и посейчасъ рисуютъ "лобзаніемъ предающаго" -- и не скупятся на краски. Іуда -- такъ ужъ Іуда! Онъ у нихъ выглядитъ прямо чудовищемъ. И, глядя на эти полотна, невольно приходишь къ мысли, что -- если и впрямь-де такимъ былъ Іуда, то ужъ безспорно на страшную фразу Христа: "одинъ изъ васъ предастъ никто бы не сталъ "озираться" и не знать "о комъ говоритъ?" -- Ну, конечно-же онъ -- обладатель этой ужасной физіономіи которое такъ щедро наградили Іуду всезнающіе господа художнику и которую (они не смекнули объ этомъ) можно еще представить себѣ въ рукахъ палача рядомъ съ висѣлицей, а ужъ никакъ не за столомъ тайно трапезующихъ...

Очевидно, что это, казалось было и вполнѣ простое и близкое къ дѣлу соображеніе подъ черепами этихъ развязныхъ мастеровъ кисти мѣста себѣ не нашло. И еще очевиднѣй, что пророками художники эти не были,-- у тѣхъ, извѣстно, какъ только ангелъ "перепутья", "перстами легкими, какъ сонъ" коснулся ихъ зѣницъ, такъ и -- "отверзлись вѣщія зѣницы, какъ у испуганной орлицы"... А такими "вѣщими зѣницами" многое можно увидѣть... И вотъ такихъ именно "зѣницъ" у этихъ художниковъ и не было. Какъ видно, Ангелъ "перепутья" къ нимъ никогда не являлся...

Но, бывали со стороны господъ художниковъ кисти попытки -- брать и другіе моменты... Рисовали и муки предательской совѣсти. И одинъ изъ этихъ художниковъ знакомитъ насъ, простыхъ смертныхъ, съ этимъ, однимъ изъ самыхъ выпуклыхъ моментовъ жизни предателя такъ: рисуетъ красивую, синюю ночь, и -- спину понуро сидящей фигуры. Это и есть -- предатель Іуда. Вамъ мучительно хочется видѣть лицо этой жертвы возставшей вдругъ совѣсти; вы вѣрите въ то, что это лицо (какое оно?) способно шепнуть о замолченной тайнѣ, которая камнемъ легла на груди у предателя, и онъ не вынесъ ея, и ушелъ вмѣстѣ съ ней, не сказавъ вамъ ни слова... И нѣтъ, сфинксъ остается сфинксомъ: картина упорно кажетъ вамъ спину. Очевидно: фантазія мастера этой картины дальше спины не пошла. И слава Богу, конечно,-- онъ могъ нарисовать и еще что-нибудь хуже. И всеже: спасибо, большое спасибо художнику! Какъ-ни-какъ, а это шагъ впередъ. Рисуя намъ спину, а не лицо Квазимодо, художникъ по крайней мѣрѣ не лжетъ и откровенно говоритъ намъ: не знаю. Такъ какъ, безспорно, если бы зналъ онъ и видѣлъ это лицо, то ужъ, конечно, не сталъ бы секретничать съ нами и повернулъ бы фигуру Іуды лицомъ не къ стѣнѣ, а къ намъ -- зрителямъ...

Да,-- но въ томъ-то и дѣло, что не такъ-то легко это сдѣлать -- повернуть къ намъ лицомъ эту фигуру. Леонардо да-Винчи (примѣръ поучительный!), и при наличности геніальныхъ силъ даже, не смогъ этого сдѣлать. Знаменитая картина его "Тайная Вечеря" тѣмъ особенно и характерна, что онъ, какъ говоритъ Гете: "проработалъ надъ своею картиною цѣлыя шестнадцать лѣтъ -- и все-таки не могъ совершенно окончить ни предателя, ни Бога-Человѣка и потому именно, что оба они не люди, а идеи, не встрѣчающіяся нашему глазу". Съ аргументаціей Гете (да проститъ мнѣ этотъ олимпіецъ!) я не могу согласиться. Христосъ и Іуда для меня не "идеи", а вполнѣ реальныя личности; и если художникъ не смогъ воплотить ихъ, такъ не потому это такъ, что они, яко бы, и не имѣютъ пластики, а потому, думается мнѣ, что въ первомъ случаѣ, т.-е., вынашивая образъ Христа, художникъ тянулся, видимо, къ идеалу, а стало-быть ничѣмъ и не могъ быть доволенъ; что же касается пластики Іуды, капризно убѣгающей отъ глазъ художника, такъ здѣсь мы наталкиваемся на особенно цѣнную и яркую иллюстрацію полнѣйшей несостоятельности установившихся взглядовъ на личность Іуды,-- взглядовъ, которые не даютъ никакой возможности честному, т.-е., истинному художнику (а такимъ и былъ Леонардо да-Винчи), располагающему подобнаго рода матеріалами, одухотворить и возсоздать указанный образъ. Для насъ же въ данномъ случаѣ цѣнно и дорого то, что геній-художникъ безсильно кладетъ кисть передъ фигурой Іуды, и однимъ уже этимъ свидѣтельствуетъ намъ то, что, если онъ и не знаетъ, какимъ былъ Іуда, то, съ другой стороны, онъ очень и очень знаетъ, какимъ онъ, Іуда, не былъ.

О, не такъ-то было легко для художника проработать долгія шестнадцать лѣтъ на глазахъ очень многихъ -- и сказать, положивъ свою кисть: "не могу!" Такъ величаво и честно могъ поступить только геній. А такимъ, повторяю, и былъ Леонардо да-Винчи. Потомки его оказались болѣе мощными: они "могли",-- они рисовали...

Не повезло Іудѣ и въ литературѣ. Хотя, безспорно, художники слова отнеслись къ нему глубже, теплѣй и безпристрастнѣй. Но, несмотря и на это, неоднократныя попытки реабилитировать эту далекую тѣнь прошлаго не привели ни къ чему. Ударъ ложился мимо -- и ржавая броня двухъ-тысячелѣтней тайны оставалась нетронутой...

Тотъ же Гете...

Извѣстно это -- одно время, передъ тѣмъ, какъ имъ написанъ былъ Веръ, т.-е., въ самую раннюю пору его творчества, вниманіе Гете было приковано къ колоритной и крупной фигурѣ Агасфера (Вѣчный Жидъ), и Гете оставилъ даже эскизъ плана предполагаемой работы на указанную тему. Тамъ, между прочимъ, онъ бѣгло, мимоходомъ, зарисовываетъ и образъ Іуды...

Такъ вотъ -- въ "Поэзіи и правдѣ моей жизни", въ книгѣ пятнадцатой, ты читаемъ:

..."Въ Іеруссллмѣ жилъ башмачникъ, имя котораго, по преданію, было Агасферъ. Основнымъ типомъ для созданія этого лица думалъ я взять моего дрезденскаго сапожника. Личность героя полагалъ я облагородить любовію его къ Христу, а для контраста придать ему характеръ подвижности и веселости, какъ у Ганса -- Сакса. Обязанный по своему ремеслу постоянно соприкасаться съ публикой, онъ на сократовскій ладъ шутилъ съ проходящими, поучалъ ихъ и зачастую осмѣивалъ, вслѣдствіе чего какъ сосѣди, такъ и проходящій людъ вообще охотно останавливались, развѣся уши, у его лавки. Нерѣдко сами фарисеи и саддукеи заходили съ нимъ потолковать, а наконецъ посѣтилъ его и самъ Христосъ со своими учениками. Хотя нравъ и дѣятельность героя имѣли совершенно свѣтскій отпечатокъ, но тѣмъ не менѣе онъ чувствовалъ къ Христу особенную склонность, отличавшуюся впрочемъ тою особенностью, что, не понимая хорошенько величія Его ученія, онъ хотѣлъ, напротивъ, навязать свои собственные взгляды и мнѣнія Ему, искалъ отклонить Его отъ созерцательности, уговаривалъ прекратить безплодныя странствія съ праздными людьми по землѣ и отвлекать народъ отъ работы, уводя его за собою въ пустыню. Сборище народа, по его словамъ, всегда имѣло возбужденный характеръ, и ничего добраго изъ этого не могло выйти.

Спаситель, напротивъ, искалъ склонить его къ уразумѣнію высокихъ истинъ своего ученія; но старанія эти не имѣли успѣха надъ душою суроваго человѣка. Потому, по мѣрѣ того, какъ Христосъ пріобрѣталъ все большую извѣстность, понимавшій добро по-своему, ремесленникъ дѣлался въ свою очередь рѣзче и нетерпимѣй, началъ наконецъ громко проповѣдывать, что изъ этого выйдутъ одни волненія и смуты, и что Христосъ самъ будетъ принужденъ объявить себя главой партіи, что, конечно, не входило въ Его намѣренія. Когда затѣмъ, какъ извѣстно, Христа взяли подъ стражу и приговорили къ смерти, Агасферъ долженъ былъ прійти въ еще большее негодованіе, выслушавъ разсказъ объ этомъ отъ Іуды, явнаго Его предателя. Іуда, явясь въ отчаяніи въ мастерскую Агасфера, съ горемъ разсказалъ о своей неудавшейся попыткѣ. По словамъ его, онъ, подобно прочимъ умнѣйшимъ приверженцамъ Учителя, былъ увѣренъ, что Христосъ объявитъ себя царемъ и главой народа, и потому хотѣлъ силою понудить Его дѣйствовать въ этомъ духѣ, для чего и возбудилъ противъ Него ненависть старѣйшинъ, нерѣшавшихся до того времени дѣйствовать открытымъ образомъ. Ученики, по его словамъ, были достаточно вооружены, и дѣло удалось бы непремѣнно если бъ Христосъ внезапно не предалъ самъ себя и не оставилъ ихъ всѣхъ въ ужаснѣйшемъ состояніи. Агасферъ нимало не тронутый и не успокоенный этимъ разсказомъ, долженъ былъ еще болѣе усугубить отчаяніе бывшаго апостола, такъ что тому не оставалось ничего болѣе, какъ поспѣшно повѣситься"...

Такъ смотритъ Гете. Іуда для него не воръ и подлый, способный за деньги на все, предатель, а агитаторъ-политикъ, сдѣлавшій неосторожный, невѣрный шагъ, и когда результаты его, дурно продуманной интриги, неожиданно и для него самого, зарисовались въ послѣдующія событія и окрасились кровью Голгоѳы, тогда, раздавленный сознаніемъ своей неисправимой ошибки, онъ въ отчаяніи убиваетъ себя...

И, безспорно, такой абрисъ фигуры предателя, несмотря даже на то, что онъ вполнѣ неудаченъ и не отвѣчаетъ подлиннику, все же настолько умно задуманъ, что ничуть не шокируетъ автора. Правда, орлиныя, широко отверстыя очи Гете взглянули невѣрно; но, вѣдь, и предметомъ его вниманія былъ не Іуда, а -- Вѣчный-Жидъ. Фигура же Іуды случайно и, такъ сказать, краемъ вошла въ его поле зрѣнія. Отсюда и неряшливая спутанность абриса этой фигуры; а въ результатѣ -- невыдержанность и общей картины событія. Въ самомъ же дѣлѣ: съ одной стороны, Гете позволяетъ умному башмачнику хорошо понимать, что "объявить себя главой партіи",-- это, "конечно, не входитъ въ Его (Христа) намѣренія"; а съ другой -- тотъ же Гете "умнѣйшему приверженцу Учителя" -- Іудѣ навязываетъ увѣренность въ томъ, "что Христосъ объявитъ себя царемъ и главою народа". А, казалось бы, не надо было бы быть и "умнѣйшимъ" даже, чтобы сумѣть понять, ясную и для простого здраваго смысла башмачника, мысль, что Христосъ совсѣмъ не укладывался въ рамки главаря политической партіи, и что все ученіе Его -- діаметрально противоположно указанной программѣ дѣйствій. Ни о какихъ политическихъ программахъ и рѣчи быть не могло. И не знать и не понимать этого Іуда не могъ; а, стало быть, ни на одну секунду немогъ онъ и повѣрить въ возможность увидѣть Христа препоясаннымъ мечомъ борца, или, что еще менѣе вѣроятно, въ багряницѣ земного царя. Повѣрить этому Іуда не могъ,-- не могъ, даже, если бы и самъ онъ былъ одушевленъ желаніемъ толкнуть Христа въ указанномъ направленіи. Полнѣйшая невозможность эксплоатировать Христа и Его ученіе въ духѣ какихъ бы тамъ ни было политическихъ программъ, это было ясно, какъ день; и тѣмъ болѣе -- для тѣхъ, кто близко стоялъ къ Нему. А такимъ именно и былъ "одинъ изъ двѣнадцати".

Словомъ, политическія чаянія Іуды, взятыя Гете, какъ мотивъ предательства, явно несостоятельны. Не говоря даже и о томъ, что нѣтъ никакихъ и данныхъ для того, чтобы зарисовывать Іуду, какъ носителя тѣхъ, или иныхъ политическихъ замысловъ. Ни откуда это не видно. Хотя, съ другой стороны, нѣтъ ничего и соблазнительнѣй -- именно съ этой точки зрѣнія и стать освѣщать закутанную въ мракъ тайны фигуру Іуды. Среда; обстановка; традиціи еврейскихъ пророковъ, которые бывали всегда и политиками; историческія условія, среди которыхъ суждено было выступить Христу и, рядомъ съ Нимъ, Его отрицателю -- Іудѣ,-- все это властно толкало въ сторону политическихъ распрей и національной борьбы противъ господства Рима, желѣзная, мощная рука котораго къ этому времени стала слабѣть, разжиматься и уже роняла свой мечъ. И отойди мы на шагъ отъ непосредственнаго изученія личностей Христа и Іуды, стань мы на точку зрѣнія историческихъ вѣроятностей, и, волей-неволей, сквозь призму исторіи еврейскаго народа, мы должны будемъ увидѣть и въ самомъ Христѣ, и въ Его отрицателѣ -- вождей двухъ, несогласныхъ между собою, политическихъ партій, программы которыхъ сливаются въ одну общую цѣль-борьбу за свою національную независимость и свою самобытность, эту вѣчную бѣду Израиля, сдавленнаго въ тискахъ окружающихъ его колоссовъ-царствъ древняго міра. Пророкъ-законодатель, пророкъ-политикъ, борецъ и выразитель національной идеи народа,-- вотъ та форма, въ которую отливались всегда вожди Израиля, вплоть до появленія Іисуса изъ Назарета, фигура котораго была не типична, среди Его предшественниковъ. она типична для цѣлаго древняго міра, для цѣлаго континента -- да; а здѣсь, въ крохотномъ царствѣ Израиля, она не типична, она -- характерна. Ученіе Христа не объединяло и не достраивало ученія Его предшественниковъ, какъ это принято думать, оно противополагалось ему. Обычная формула Его: "Моисей говорилъ вамъ....а я говорю вамъ..." -- это не ораторскій пріемъ для выраженія той, или иной мысли,-- нѣтъ! это цѣлая характеристика двухъ, совершенно разныхъ ученій, это воздвигнутая Христомъ стѣна, между тогда и теперь, между Библіей "ея post script'томъ -- Евангеліемъ. Развѣ же это не очевидно, что ученіе Христа стирало всѣ національныя краски и гнуло мудрость народа еврейскаго въ кривую одной общей арки вѣроученій Востока? Христосъ не былъ національнымъ героемъ,-- Онъ переросъ свой народъ, и оттого-то (развѣ жъ, это не характерно?), покоряя властно сердца и увлекая словомъ своимъ цѣлый міръ, Онъ въ то же время не былъ признанъ своими. Вотъ, она -- эта иронія фактовъ: "не бываетъ пророковъ безъ чести, развѣ только въ отечествѣ своемъ и въ домѣ своемъ"...

Такъ это и было. Ярымъ и непримиримымъ оппонентомъ ученія, вышедшему изъ устъ Израиля, былъ, есть и будетъ тотъ же самый Израиль, и -- поголовно, т.-е. цѣлый народъ, который злобно отвергъ ученіе Христа и не призналъ Его своимъ выразителемъ.

Мудрость народа Еврейскаго покоилась на его, данной ему Моисеемъ, религіи. Религія эта была чужеземной гостьей въ Азіи: она зародилась подъ геніальнымъ черепомъ Моисея не здѣсь, не въ Азіи, а на другомъ континентѣ -- въ странѣ загадочныхъ и молчаливыхъ сфинксовъ. Она зародилась въ страданіи долгаго рабства, подъ гнетомъ египетскаго ярма, подъ бичомъ жестокаго властелина, среди воплей и стоновъ забытаго Богомъ народа. И вотъ, Богъ этой религіи, призвавъ свой народъ, сулилъ ему счастіе и радость земной, здѣшней жизни,-- радость освобожденія изъ долгаго рабства и счастіе "текущей млекомъ и медомъ", обѣтованной Богомъ, земли. Богъ Израиля не говорилъ о "непротивленіи злому", а, наоборотъ, призывалъ народъ свой къ борьбѣ и протесту; Онъ вкладывалъ въ руки народа мечъ, Онъ велъ его по дорогѣ господства, славы и силы. Іегова никогда не говорилъ о далекомъ -- небесномъ, Онъ говорилъ о близкомъ -- земномъ. Завѣты Его Моисею, которые тотъ вкладывалъ въ музыкальныя уста Аарона, говорили народу не объ аскезѣ; не объ подставленіи другой, еще небитой, щеки; не о полевыхъ лиліяхъ, которыя "не жнутъ, не прядутъ", и не объ птицахъ небесныхъ, которыя тоже "не сѣютъ, не жнутъ и не собираютъ въ житницы",-- нѣтъ! Іегова говорилъ о другомъ. Онъ завѣщевалъ народу Израиля радость, счастье и нѣгу знойныхъ женскихъ объятій, Ревеккъ и Рахилей, изъ чувственныхъ, красивыхъ чреслъ которыхъ должно было выйти потомство -- "песокъ морской", миссія котораго -- не мистическая забота о царствѣ небесномъ ("остальное-де все вамъ приложится"...), а-- живая и радостная забота о покореніи "текущей млекомъ и медомъ" земли: и страстная жажда вселенскаго господства вспыхнула и затрепетала въ груди Израиля... Іегова говорилъ о борьбѣ съ врагомъ, стоящимъ на пути къ достиженію завѣтной, желанной цѣли: Онъ училъ народъ свой борьбѣ, и снизошелъ даже и Самъ до мускулистыхъ объятій одного изъ патріарховъ народа -- Іакова, борясь съ нимъ, грудь съ грудью, плечомъ къ плечу, цѣлую ночь, и назвалъ его за эту борьбу съ Богомъ Израилемъ. И передъ мощной рукой, закаленной въ борьбѣ съ самимъ Богомъ, рухнули не однѣ іерихонскія стѣны!.. Народъ такъ страстно отозвался на призывъ своего Бога, что ему мало стало дня для борьбы съ врагомъ -- и, устами Іисуса Навина, онъ просилъ помедлить луну и солнце, чтобы дать ему время покончить съ этимъ врагомъ. И дальше. Образцомъ и идеаломъ для народа Израиля Іегова ставилъ красавца Іосифа, который, правда, не зналъ музыкальныхъ фразъ и по адресу небесныхъ птицъ и полевыхъ лилій, но зато умѣлъ дѣлать другое,-- умѣлъ предвидѣть за нѣсколько лѣтъ голодные годы и, заблаговременно, наполнить житницы хлѣбомъ,-- поступокъ, который прославилъ въ народѣ имя его, и который, конечно, ничуть не мѣшалъ ему знать ту, же истину, что "не единымъ-де хлѣбомъ сытъ бываетъ человѣкъ": онъ былъ, говорятъ, человѣкъ добродѣтельный, а стало-быть зналъ и о существованіи иного хлѣба. Не могъ объ этомъ не знать и весь народъ еврейскій, которому законодатель Моисей завѣщевалъ заповѣди, данныя ему Іеговой, и между которыми есть и кроткое ученіе о любви къ ближнему, о прощеніи долговъ должникамъ своимъ, и о рабахъ, которымъ не все же надо приказывать -- служить за столомъ своимъ, въ то время, когда усталый рабъ и господинъ приходятъ съ поля (притчу о чемъ мы найдемъ у евангелиста Луки); но которымъ былъ положенъ закономъ Моисея срокъ, послѣ котораго они освобождались изъ рабства и ужъ не служили за столами господъ своихъ,-- перспектива, которой дѣти этихъ рабовъ не отыщутъ въ евангельскихъ притчахъ...

Вотъ, въ общихъ чертахъ, что стояло за спиной народа еврейскаго, и что онъ долженъ былъ отвергнуть, чтобы принять ученіе изъ Назарета, или -- обратно: сохранить все это, т.-е., все свое прошлое, всю свою исторію, въ которой не мало было и славныхъ страницъ, и -- отвернуться отъ откровеній изъ Назарета.

Израиль выбралъ послѣднее.

Что именно такая дилемма стояла передъ еврейскимъ народомъ, это ясно, какъ день, и это легко иллюстрировать на двухъ-трехъ примѣрахъ. Въ самомъ дѣлѣ. Пойти за Христомъ,-- но, развѣ это не значило бы признать за ошибку, за грѣхъ то, что было фундаментомъ исторіи Израиля, ея исходной точкой, отъ которой потомъ разлился широкій потокъ послѣдующихъ событій,-- исходъ изъ Египта? Вѣдь, если стать не противиться злому, такъ лучшаго злого и искать было не зачѣмъ: Египетъ былъ въ своемъ родѣ единственнымъ. И надо было евреямъ остаться тамъ и -- не противиться... И дальше. Красивыя, чувственныя чресла Ревеккъ и Рахилей, которыя таили въ себѣ "песокъ морской" потомства,-- ихъ надо было отвергнуть и поплотнѣй прикрыть неразмыкаемымъ поясомъ дѣвственницы, такъ какъ обладательницамъ этихъ красивыхъ чреслъ и тѣмъ, кто посягалъ на эти красивыя чресла,-- имъ рекомендовали изъ Назарета ".вмѣстить" въ себя желанное состояніе дѣвства. Правда, допускалось тамъ и обратное; но, это уже былъ компромиссъ; это -- для тѣхъ, кто не можетъ "вмѣстить". Основнымъ же принципомъ было: "могущій вмѣстить да вмѣститъ".-- Дальше. Величавая, благословляющая на борьбу съ врагомъ, фигура Моисея, и тамъ -- при переходѣ черезъ Чермное море, и послѣ -- въ пустынѣ, когда отекшія отъ долгой молитвы руки его должны были поддерживать (иначе онѣ опускались -- и врагъ побѣждалъ),-- фигура эта считалась священной, и въ трудныя минуты жизни, когда тѣснили враги, взоръ Израиля мысленно озирался на эту фигуру, и рука его судорожно сжимала мечъ... И вотъ, выходитъ такъ, что эта картинность и святость прошлаго, согрѣвающая своими лучами исторію народа, она -- недоразумѣніе и хула на Бога-Отца, Который, по откровеніямъ изъ Назарета, не завѣщевалъ борьбы съ врагомъ своимъ, а завѣщевалъ любить его и не противиться злу его. Дальше. Черноволосая и смуглолицая красавица Юдиѳь,-- эта Іоанна Д'Аркъ Израиля,-- она уже не національная героиня, не идеалъ, не предметъ подражанія для слабыхъ сестеръ ея, не слава и гордость народа, а--убійца и грѣшница, и о ней впору молиться, а ужъ никакъ не стать подражать ей; и когда "владыка ассирійскій" вздумаетъ опять "народы казнію казнить", и новый Олофернъ -- "весь край азійскій его десницѣ покоритъ", тогда, народъ Израильскій не будетъ уже крѣпокъ "вѣрой въ Бога-Силъ",-- нѣтъ онъ поклоняется теперь уже новому Богу, не Богу-Силъ, а Богу-Любви, и "передъ сатрапомъ горделивымъ" покорно склонитъ свою "выю"; и гордая рука новой Юдиѳи ужъ не возьметъ теперь мечъ; и голова новаго Олсферна останется на плечахъ своихъ; и то, что было раньше, когда.--

...Пришелъ сатрапъ къ ущельямъ горнымъ,

И зритъ: ихъ узкія врата

Замкомъ замкнуты непокорнымъ,

Грозой грозится высота.

И надъ тѣсниной торжествуя,

Какъ мужъ на стражѣ, въ тишинѣ,

Стоитъ, бѣлѣясь, Ветелуя

Въ недостижимой вышинѣ.

Сатрапъ смутился...

Нѣтъ, этого не будетъ уже. Сатрапу нечего будетъ смущаться. Времена этихъ красивыхъ эффектовъ, когда сатрапы "смущались" и роняли свои головы подъ острымъ мечомъ красавицы Юдиѳи, времена эти прошли. Да,-- непокорная раньше Ветелуя покорно отопретъ свои двери передъ всякимъ деспотомъ: рѣжь, жги, и, если хочешь насилуй этихъ Ревеккъ и Рахилей: межъ ними нѣтъ ужъ Юдиѳи...

Но, дальше. Геркулесъ евреевъ -- Самсонъ, онъ не долженъ былъ потрясать колоннъ храма Астарты, гдѣ веселились его враги-филистимляне, которые такъ предательски остригли его львиные кудри и такъ варварски ослѣпили его, нѣтъ, онъ долженъ молиться за нихъ и даже любить ихъ. А мудрый Іосифъ, запасливо позаботившійся о хлѣбѣ для голодающаго народа,-- онъ уже не народный герой и не предметъ подражанія для мудрыхъ правителей, которымъ теперь, сообразно назаретскимъ притчамъ, приличествуетъ поучаться не на примѣрѣ Іосифа, а на красивыхъ музыкальныхъ примѣрахъ о не сѣющихъ птицахъ и не прядущихъ лиліяхъ, и сравнивать прелесть ихъ нѣжныхъ костюмовъ съ грубою пышностью всѣхъ этихъ царей Соломоновъ "во славѣ своей"...

О, безусловно: одно изъ двухъ, и надо, неминуемо надо было выбирать между новой и старой правдой: между Богомъ-Любви и Богомъ-Силъ, между Евангеліемъ и Библіей.

И, повторяемъ -- народъ еврейскій рѣшилъ эту дилемму (или -- или?) въ пользу Моисея, Іосифа, Самсона, Юдиѳи и многихъ другихъ своихъ мудрецовъ и героевъ...

Та же дилемма стояла и передъ Іудой и онъ по-своему, страстно и мученически какъ-то рѣшаетъ ее. Онъ не съ Христомъ,-- онъ противъ Христа. Но, вопросъ и тайна Іуды не въ томъ, что онъ противъ,-- это, само-собой, вытекаетъ изъ сущности дѣла, въ этомъ повиненъ и весь народъ еврейскій,-- а въ томъ неразгаданномъ, личномъ, томъ гордо замолчанномъ, томъ бережливо имъ затаеннымъ, что отрицатель привнесъ въ свой протестъ. Онъ протестуетъ и отрицаетъ, но онъ и предаетъ вотъ... Во имя чего же, во имя какой правды, онъ, избранный изъ числа "двѣнадцати", а стало-быть и отмѣченный самимъ Христомъ, сподвижникъ Христа,-- во имя чего онъ поднялъ на Него свою руку, и совершилъ мрачное дѣло предательства?.. И чѣмъ-то надорваннымъ, страстнымъ и фанатическимъ вѣетъ отъ этой фигуры,-- чѣмъ-то мучительно, долго надуманнымъ, выношеннымъ, а потомъ вдругъ и властно увлекшимъ впередъ -- къ ясно вдругъ обрисованной цѣли, и ужъ не отвлекаясь въ стороны, и не разбирая средствъ (все можно!), дабы только дойти, добѣжать до намѣченной цѣли... А тамъ, когда страшная тяжесть таинственнаго подвига будетъ поднята, тамъ, послѣ, потомъ -- будь, что будетъ! Пусть даже тяжесть эта раздавитъ... Такъ это и было. Іуда предалъ, но, сейчасъ же, пошелъ и сорвалъ давящую его личину предателя и покончилъ съ собой... Іуда не вынесъ: онъ надломилъ свои силы...

-- Онъ -- воръ!

-- Въ него вошелъ Сатана...

-- Его прельстили тридцать сребренниковъ...

Такъ характеризуетъ Іуду вереница столѣтій.

Гордо сомкнутыя уста предателя молчатъ и не отвѣчаютъ этимъ столѣтіямъ.

-- Кто жъ онъ?

-- Не знаемъ!-- отвѣчаютъ намъ честные люди новѣйшаго времени, отдѣленные отъ этой фигуры двумя тысячелѣтіями...

Но, вотъ, слава Богу, поэтъ-пророкъ, тотъ, у кого орлиныя очи широко отверсты, тотъ, кому "и звѣздная книга ясна, и съ кѣмъ говорила морская волна", онъ оглянулся на эту фигуру... онъ скажетъ! Но Гете наивно пытается втиснуть ее въ тѣсныя рамки интригана-политика...

Нѣтъ! Это не то. Экскурсія Гете въ область политики, куда онъ свернулъ съ накатанныхъ рельсъ историческихъ вѣроятностей, ведетъ насъ въ тупикъ. Минуя даже и всѣ другія соображенія, мысль Гете наталкивается, прежде всего, на то же свидѣтельство двухъ евангелистовъ -- Матѳея и Марка, которые роковой моментъ рѣшенія Іуды"пойти и предать", дружно, почти слово въ слово, связываютъ съ фактомъ совсѣмъ иного порядка, на фонѣ котораго Іуда зарисовывается передъ нами не какъ политикъ, а какъ моралистъ. И въ его оппозиціи поступку женщины, съ ея дорого стоющимъ мѵромъ, можно желать видѣть многое (даже тотъ же "ящикъ" апостола Манна и его "триста динаріевъ"), но только ужъ никакъ ни тоску по царской багряницѣ, которую Іуда мечталъ, якобы, видѣть на плечахъ Того, Кого предаетъ онъ...

Нѣтъ! Это не то. Орлиныя очи поэта-пророка взглянули невѣрно.

А между тѣмъ, трудно даже и выдумать болѣе благодарную тему для художника-писателя съ широкимъ, философскимъ складомъ ума, какимъ и былъ Гете,-- онъ, разсказавшій намъ чудную сказку о докторѣ Фаустѣ,-- трудно и выдумать, говорю я, болѣе благодарную тему для такого художника, какъ -- загадочная, никѣмъ неразгаданная и потому еще болѣе драматичная фигура Іуды. И это, тѣмъ болѣе, что, за полнѣйшей невозможностью стать говорить объ Іудѣ, какъ о лицѣ историческомъ, съ фотографическою точностью всѣхъ біографическихъ подробностей его загадочной жизни (пора тамъ! Двѣ тысячи лѣтъ -- это такая резина, послѣ которой трудно сумѣть разсмотрѣть случайныя, историческія черты личности),-- Іуда давно уже сталъ не историческимъ, а чисто художественнымъ матеріаломъ т.-е. грудой цѣнныхъ фрагментовъ. А эти фрагменты и есть -- тѣ, скупо имъ оброненные обрывки фразъ, которые случайно дошли и до насъ вотъ, и которыхъ если и слишкомъ мало для того, чтобы стать по нимъ зарисовывать историческій профиль Іуды, то, съ другой стороны, ихъ вполнѣ и достаточно для того, чтобы попытаться изваять по нимъ художественный образъ предателя, который, если хотите, и болѣе цѣненъ, и болѣе нуженъ, чѣмъ подлинный паспортъ Іуды.

Такъ, напримѣръ, Іуда могъ быть и просто эллинизированнымъ евреемъ, что очень, и очень возможно, такъ какъ онъ жилъ какъ-разъ въ то самое время, когда правители Іудеи были ставленниками Рима, и задача ихъ, людей вполнѣ зависимыхъ отъ метрополіи, была задачей вѣка -- эллинизированіе имъ ввѣреннаго края. Этимъ только они и могли снискать похвалу и выслужиться передъ своимъ повелителемъ -- Римомъ. И немудрено, что ко времени появленія Христа и Іуды, національныя краски народа еврейскаго сильно повыцвѣли; и ужъ во всякомъ случаѣ -- встрѣтить тогда въ Іудеѣ человѣка съ эллинскимъ складомъ ума, явленіе было вовсе нерѣдкое. И повторяю: такимъ могъ быть и Іуда. Но тогда цѣнность этой фигуры много проигрываетъ въ своей оригинальности; и самый протестъ Іуды противъ ученія Христа,-- протестъ, сотканный подъ угломъ зрѣнія Грека, звучалъ бы, какъ варіація пропѣтой уже раньше мелодіи...

И совсѣмъ иное дѣло -- тотъ же самый протестъ, то же отрицаніе ученія

Христа, но самобытное, вырвавшееся изъ груди Еврея. Тогда фигура Іуды вдругъ вырастаетъ, становится плечомъ въ плечо съ самимъ Христомъ, и не только не портитъ картины, но дополняетъ ее и заливаетъ свѣтомъ высшей, художественной правды, т.-е., это уже не только, что -- есть, но, и -- должно бытъ, настолько, что (перефразируя извѣстную фразу): если бы его (Іуды) не было -- его надо было бы выдумать.

Художникъ, который предпринялъ бы подвигъ -- написать намъ Іуду, онъ долженъ сумѣть разобраться въ своемъ матеріалѣ, а прежде всего -- сумѣть вызвать изъ гроба эту двухъ-тысячелѣтнюю тѣнь, и вдумчиво, зорко всмотрѣться въ лицо этой тѣни,-- она, эта тѣнь, слишкомъ долго молчала, она утомилась молчаніемъ, и, можетъ быть, ему, сердцевѣдцу, разскажетъ свои сокровенныя мысли и думы, что когда-то клокотали у нея, какъ лава, въ груди и шипѣли, какъ змѣи, подъ черепомъ...

И пусть не ошибется художникъ: онъ долженъ помнить, что Іуда -- отрицатель Христа и вопреки Христу -- фигура вполнѣ національная и глубоко самобытная. Онъ не одинъ: за нимъ -- всѣ. Не онъ одинъ отрицаетъ ученіе Христа,-- ученіе это не принято цѣлымъ народомъ, и онъ -- только страстный его выразитель, доведшій свое отрицаніе ученія "пророка безъ чести въ отечествѣ своемъ и въ домѣ своемъ" до крайнихъ его предѣловъ...

Художникъ долженъ помнить, что фонъ этой картины -- судьба и исторія цѣлаго народа Еврейскаго, весь драматизмъ котораго въ томъ, что онъ, этотъ народъ -- номадъ, долго, очень долго,, шелъ по своей безконечной пустынѣ -- и опоздалъ, когда, наконецъ, дошелъ до начала своей исторіи. Да: онъ увидѣлъ себя обдѣленнымъ, и не нашелъ себѣ мѣста на шумномъ пирѣ народовъ... Іегова обманулъ свой народъ. "Текущая млекомъ, и медомъ земля обѣтованная" -- на дѣлѣ она оказалась болѣе, чѣмъ скромнымъ мѣстечкомъ, тамъ, гдѣ-то -- на заднемъ концѣ стола.... И запоздалый гость не имѣлъ нужныхъ силъ для того, чтобы заставить другихъ, раньше пришедшихъ, подвинуться и дать себѣ лучшее мѣсто. Правда: красивыя чресла Ревеккъ и Рахилей таили въ себѣ чудную способность -- дать завѣщанный Богомъ Израиля "песокъ морской" потомства; но, ихъ было такъ мало этихъ красивыхъ, чувственныхъ чреслъ... И народу Израиля, такъ-таки, и не суждено было увидѣть того, чему онъ такъ страстно вѣрилъ, и чего онъ- такъ долго и такъ довѣрчиво ждалъ -- быть сильнымъ и властнымъ господиномъ земли...

И вотъ именно тогда, когда эта страстная жажда господства и власти дошла до своихъ крайнихъ предѣловъ и фанатизировала волю народа, порабощеннаго уже Римомъ, тогда ему, этому обманутому Богомъ народу, сказали изъ Назарета, что онъ, Израиль, гнался за тѣнью, что онъ глубоко ошибался, что неразгаданный имъ гіероглифъ скрижалей Синая не такъ былъ прочитанъ ему, что это -- "Моисей говорилъ вамъ, а Я.." и Израиль долженъ былъ научиться совсѣмъ по иному дешефрировать священные глаголы Бога, Котораго онъ, оказалось, до такой степени не зналъ, что не умѣлъ даже и называть Его,-- да: Онъ былъ не Богомъ-Силъ, Которому молился и поклонялся Израиль, а -- Богомъ-Любви, и завѣты Его -- не призрачная жизнь земли и грѣхъ тѣла, а бездѣтное, радостное и безтѣлесное бытіе небожителей... И передъ изумленнымъ Израилемъ гостепріимно были открыты двери кладбища:-- умъ, отрекись отъ всѣхъ и всего -- "и велика будетъ твоя награда на Небесахъ": ты тамъ возляжешь на лоно Авраама, Исаака, Іакова... Ты искалъ на землѣ своего призрачнаго счастья -- и выдумалъ миѳъ о "землѣ Ханаанской"; ты жаждалъ быть сильнымъ, могучимъ народомъ и создалъ мечту о потомствѣ -- "пескѣ морскомъ"; ты завоевывалъ вздорное счастье земли -- и, обагряя въ крови свои руки создалъ своихъ не менѣе вздорныхъ героевъ...-- Такъ поучали изъ Назарета.

И надъ Израилемъ, излюбленнымъ народомъ Бога, народомъ, который глубоко вѣрилъ въ то, что онъ зналъ и видѣлъ Бога своего, заныла какъ погребальный колоколъ, слова;

-- Бога не видѣлъ никто никогда...

Тогда... Да, именно тогда и прошипѣлъ змѣиный поцѣлуй Іуды...

Это и было отвѣтомъ Израиля. Израиль отвергъ и не могъ не отвергнуть ученіе Христа, какъ нѣчто ему вполнѣ чуждое и діаметрально-противоположное всему его прошлому, его міровоззрѣнію, его укладу мысли и чувства. Ученіе это вводило его въ семью азіатскихъ народовъ, а онъ, повторяемъ, былъ здѣсь только гостемъ и несъ въ себѣ вѣянія иной культуры, иной цивилизаціи...

Израиль и Эллинъ болѣе родственны между собой, чѣмъ это принято думать. И, строго говоря, дѣленіе апостола Павла всего человѣчества на Іудея и Эллина, въ общемъ, не вѣрно, такъ какъ нельзя же подъ словомъ будетъ подразумѣвать только Христа и Его послѣдователей, и не хотѣть покрыть этимъ эпитетомъ цѣлый народъ, который и есть подлинный, кровный іудей, ничего общаго съ Христомъ и Его послѣдователями не имѣющій.

Христіанинъ и Эллинъ -- да, это противоположности. А что касается Іудея и Эллина, такъ это -- двѣ параллели; это -- двѣ варіаціи одной и той же мелодіи; это -- развѣтвленія одной и той же дороги, этапы которой ведутъ къ одной цѣли, въ "текущую млекомъ и медомъ землю Ханаанскую", т.-е.-- къ здѣшнему, земному счастью. И тѣ, кто идетъ (или, шелъ) по этимъ дорогамъ,-- тѣ не помышляли и не помышляютъ о Небѣ, такъ какъ не вѣрятъ ни въ Небо, ни въ его идеалы...

Израиль отвергъ и не принялъ ученіе Христа, какъ отвергъ и не принялъ угла зрѣнія Діогена его собратъ -- Эллинъ. Діогенъ и Христосъ, такъ мало похожіе между собой, сталкиваются въ томъ, что оба они отрицали значеніе, радость и смыслъ жизни: Христосъ, какъ моралистъ-мистикъ, Діогенъ, какъ мыслитель. Оба они -- "не отъ міра сего", и оба они были не приняты міромъ. И если ближе всмотрѣться въ эти два, поставленныя нами въ параллель, отношенія: Христа -- къ Іудеямъ и Діогена -- къ Эллинамъ, то мы должны будемъ признать то, что аналогія эта, если чѣмъ и грѣшитъ, такъ развѣ только тѣмъ, что Діогенъ понятнѣй и ближе Эллину, чѣмъ Христосъ -- Іудею. Діогенъ отрицалъ, но ничего не утверждалъ и ничего не навязывалъ. Христосъ пошелъ дальше: Онъ мало того, что отрицалъ то, дорогое и милое, къ чему только и стремился народъ Его -- земное счастіе и радость здѣшней, земной жизни,-- Онъ утверждалъ и нѣчто такое, что народу Израиля, въ равной степени, было чуждо, несвойственно и непонятно -- вѣру въ загробную жизнь, и радость и счастье небытія тѣла и бытія духа, т.-е.-- радость смерти и радость воскресенія къ иной жизни не здѣсь, а тамъ -- на Небѣ...

Короче: между Діогеномъ и Эллиномъ легла одна стѣна -- одно Нѣтъ (отрицаніе философа); а между Христомъ и Израилемъ легло двѣ стѣны!-- и нѣтъ, и да, благовѣствуемыя изъ Назарета. Есть и еще полутѣни, которыя кладутъ иные отмѣтки на эти два отношенія къ "нѣтъ" Діогена и "нѣтъ" Христа со стороны ихъ аудиторій. Это -- рознь отношенія къ землѣ и земному со стороны Іудея и Эллина...

Вотъ эти углы зрѣнія:

Эллинъ любилъ и боготворилъ жизнь, но, прежде всего, какъ художникъ, какъ поклонникъ ея гармоническихъ формъ, ея красоты. И это его отношеніе къ жизни выливалось изъ самой гармоніи души Эллина. Онъ любилъ красоту формъ не потому, что самъ былъ безобразенъ и тяготѣлъ къ красотѣ, какъ элементу его дополняющему,-- нѣтъ, но это былъ воздухъ, которымъ дышалъ онъ, и ему не надо было сперва побывать въ душномъ казематѣ, чтобы потомъ почувствовать ароматъ и всю прелесть чистаго воздуха, котораго, непосредственно, безъ сравненія съ душною атмосферою каземата, онъ, поди, и не замѣтилъ бы, и просто дышалъ бы, потому только, что есть легкія и функція ихъ -- естественный процессъ организма. Нѣтъ,-- этотъ, такъ сказать, повышенный порогъ воспріятія, это отзывчивое и чуткое отношеніе къ изяществу формъ пластики было у Эллина чувствомъ врожденнымъ. И именно этотъ "священный огонь" онъ и похитилъ, рукой Прометея, у Неба...

Совсѣмъ иное дѣло -- Израиль. Израиль не былъ эстетомъ, и красота не была у него призмой, сквозь которую онъ созерцалъ бы и расцѣнивалъ жизнь. Она казалась ему просто прекрасной, внѣ всякой художественной обработки ея формъ, внѣ всякой идеализаціи. Онъ видѣлъ реальную жизнь и любилъ ее такой, какой она была на самомъ дѣлѣ. Онъ не украшалъ и не декорировалъ жизни (да и не умѣлъ этого дѣлать), а матеріалистически расцѣнивалъ ее со стороны ея обихода, ея полезности, нужности, ея необходимости...

Такъ, напримѣръ, Эллинъ любилъ и боготворилъ женщину и, главнымъ образомъ, потому, что она -- "застывшая музыка" формъ; потому, что она ближе всѣхъ и всего стоитъ къ идеалу; потому, что она выразительнѣе всего существующаго, видимаго вмѣщаетъ въ себя красоту: а, стало быть, она и типичнѣй и выше всего. Она, въ своей чудной гармоніи формъ, въ своей пластикѣ, краснорѣчивѣй, образнѣй и глубже всего вмѣшаетъ "неписанные законы" неба. И дѣйствительно: безъ "слезъ умиленія", безъ просвѣтляющаго васъ подъема мысли и чувствъ, нельзя "взирать" на эти дивы искусства -- божественные мраморы женскихъ фигуръ, которые, вотъ уже два тысячелѣтія, стоятъ передъ человѣчествомъ, какъ непререкаемыя откровенія "неписаннаго закона боговъ" Эллады...

Такъ относился къ женщинѣ Эллинъ.

И совсѣмъ не такъ, совсѣмъ другими глазами смотрѣлъ Іудей. Красивыя, чувственныя чресла Ревеккъ и Рахилей онъ любила прежде всего, потому, что онѣ таили въ себѣ "песокъ морской" потомства, который былъ такъ нуженъ Израилю. И для Израиля всѣ эти красивыя чресла Ревеккъ и Рахилей были не откровеніемъ "завѣтовъ" Бога, а только однимъ изъ средствъ къ достиженію этихъ "зaвѣтовъ", во имя которыхъ Израиль очень и очень непрочь былъ въ суровую годину испытаній, когда его іереи смиренно покрывали "вретищемъ алтарь",-- въ такія минуты Израиль непрочь былъ опоясать мечомъ красивыя чресла своихъ Ревеккъ и Рахилей,-- и онѣ выростали тогда до героической фигуры Юдиѳи...

Да, да,-- не красоту, не гармонію формъ созерцалъ Іудей въ жизни, а то, что было въ ней нужно, полезно; что было въ ней мощно и сильно; что въ ней текло "млекомъ и медомъ"... И это страстное тяготѣніе Іудея къ счастью и радостямъ жизни, а, прежде всего, къ господству и власти надъ нею, вытекало у него не изъ гармоніи духа его,-- нѣтъ! Но это была -- алчущая жажда голоднаго; это была страстная жажда свободы (а потомъ -- и господства, и власти) раба, который мечталъ о свободѣ въ цѣпяхъ, о хлѣбѣ.-- умирая отъ голода, о счастьѣ -- подъ стоны и вопли страданья ярма многолѣтняго, ига... Отсюда -- и весь фанатизмъ его воли. И мудрено было этому народу-страдальцу сказать назаретскія истины,-- что нѣтъ въ жизни счастья и радости; что нѣтъ въ ней ни хлѣба -- голодному, ни воли -- рабу, ни противленія -- злому; и нѣтъ -- ни земли Ханаанской, ни нѣги жгучихъ объятій Ревеккъ и Рахилей, ни героизма Юдиѳи, ни мощи Самсона, ни мудрости Соломона, ни предусмотрительности Іосифа,-- нѣтъ ничего, кромѣ плача, страданія и зубовнаго скрежета; а если и есть нѣчто, что кажется милымъ, желаннымъ и радостнымъ, такъ это все -- сказки, обманъ и миражъ пустыни, это -- тѣ "гробы повапленные", которые снаружи нарядны, красивы, а внутри у нихъ мерзость и смрадъ...

А именно это Христосъ и сказалъ Іудею, который не только не принялъ эту ужасную, страшную истину, но злобно глумился, ругался надъ Тѣмъ, Кто ее выдумалъ; а потомъ и распялъ Его, сказавъ свое страшное: "кровь Его на насъ и на дѣтяхъ нашихъ"...

Таковъ фонъ, на которомъ должна выступать фигура Іуды. Но, вѣдь, это только подробность -- фонъ. Конечно. Главный интересъ, это -- лицо Іуды, лицо, которое или искажали безбожно, а то и просто наивно рѣшали вопросъ о немъ тѣмъ, что рисовали намъ не лицо, а спину предателя...

-----

-- А вы, что же...-- слышу я заученный и до полнѣйшаго безстыдства затасканный сарказмъ Валаамской Ослицы (имя ей -- легіонъ, и призракъ ея, нѣтъ-нѣтъ, и скажетъ мнѣ свое крылатое слово).-- Вы, что же,-- думаете исправить ошибку двухъ тысячелѣтій и нарисовать намъ подлинное и неискаженное лицо Іуды?

-- Нѣтъ, мудрая, я этого не думаю. Я скромно уступаю эту тему другимъ. О, не тебѣ ужъ, конечно, красавица,-- ты занавозишь не только картину, но даже и полъ, на которомъ стоишь ты. Довольно, однако. Ты себя проявила и исчерпала свою мудрость, сказавъ свое вѣковѣчное: "вы, что же это..." -- Иди съ миромъ въ стойло -- кормись...

Да, да,-- я уступаю эту тему другимъ и ограничиваюсь тѣмъ, что, бесѣдуя съ своимъ молчаливымъ Никто, и отсылая къ кормушкѣ (гдѣ только нѣтъ ихъ?) развязнаго критика, довѣрчиво ввѣряю бумагѣ все то, что рвется наружу,-- какъ я смотрю на Іуду, какимъ мнѣ онъ кажется, и какъ бы я сталъ рисовать его, будь я большимъ, первокласснымъ художникомъ -- тѣмъ, кому понятенъ языкъ нѣмыхъ звѣздъ и говорливый, никогда не умолкающій, но отъ этого не болѣе ясный языкъ морскихъ волнъ...

Не ушли, конечно, и эти, послѣдніе, отъ надоѣдливаго лая паршивыхъ Мосекъ и отъ скрипучаго рева высокомѣрныхъ ословъ. Но, что въ томъ? На то они и существуютъ, эти ревущіе и лающіе господа, чтобы ревѣть и лаять. И кто знаетъ, можетъ быть, этакъ и лучше? У графа Толстого, помнится, Пьеръ Безуховъ, во время французскаго плѣна, приходитъ къ тому, что и вши тоже нужны: онѣ своимъ зудомъ заставляли быть въ постоянномъ движеніи -- и тѣмъ согрѣвали его иззябшее тѣло. Въ послѣднее время я тоже немножко продрогъ на морозѣ всѣхъ этихъ "ума холодныхъ наблюденій и сердца горестныхъ замѣтъ", и все-таки -- бррр... не хочу я тепла этого мерзскаго зуда грызущихъ и ползущихъ вшей... Безспорно: для пишущаго человѣка, для того, кто боленъ этою неизлѣчимою болѣзнію и ужъ не можетъ ни видѣть, ни слышать, ни знать безъ того, чтобы не ощутить въ себѣ непреодолимой потребности -- вываять все это рѣзцомъ фразы, для такого человѣка лучшая его аудиторія, это -- "затопленный каминъ" его кабинета. И оттого-то всегда, когда я читаю какую-нибудь хорошую книгу, когда я вхожу въ это избранное общество хорошихъ, честныхъ, сверкающихъ, какъ груда алмазовъ, мыслей и художественно очерченныхъ образовъ,-- меня, нѣтъ-нѣтъ, и уязвитъ злая мысль: кто? какая только мразь ни касалась этихъ страницъ? и чье только дыханіе ни заражало чистой атмосферы этой книги?..

Мнѣ становится жутко за автора: въ его грудь стучитъ всякій... Положимъ: захватанныя, шумныя двери шинка и молчаливыя двери храма -- настежь для всѣхъ. И точно такъ же, какъ это сказалъ гдѣ-то Герценъ, и "мысль не знаетъ супружеской вѣрности -- ея объятія всѣмъ"...

Но виноватъ ("что мнѣ Гекуба и что я Гекубѣ?"): тяжесть этой воды не наши колеса. Мнѣ -- невѣдомому автору невѣдомыхъ міру записокъ,-- мнѣ нечего, конечно, бояться ни этихъ ревущихъ ословъ, ни этихъ лающихъ Мосекъ: ихъ жертвы -- тѣ, кто, какъ Цезарь, снявъ свой шеломъ, открываетъ лицо. Ну, тогда ужъ, конечно... если не всякій мечъ коснется вашей, открытой для всѣхъ, головы, то ужъ, будьте покойны,-- зубы всѣхъ Мосекъ жадно вопьются въ ваши подошвы...

-----

Возвращаюсь къ Іудѣ.

Мнѣ кажется, что фокусъ этого характера надо искать, прежде всего, въ той раздвоенности, которая раздирала душу этой страстной и сложной натуры. Іуда -- прототипъ Гамлета, и тоже рѣшаетъ свое мучительное: "быть, или не быть?" -- Съ одной стороны, душа Іуды фантазирована идеалами прошлаго, которое выцвѣло и поблѣднѣло, правда, но все жило еще въ сердцѣ Израиля -- народѣ, слабомъ своимъ политическимъ тѣломъ, но даровитомъ и сильномъ по духу,-- народѣ-страдальцѣ, который, совмѣстно съ Эллиномъ, былъ кровнымъ отцомъ европейской культуры, и голосъ котораго безсильно замеръ въ грозномъ лязгѣ мечей его побѣдителей. Но, повторяемъ, въ то время, о которомъ мы сейчасъ разсуждаемъ, тогда растоптанный пламень костра не угасалъ еще и незамѣтно, но тлѣлъ въ грудахъ пепла... Онъ вспыхнулъ въ страстномъ протестѣ Іуды,-- протестѣ противъ зіяющей пасти раскрытаго склепа, который, какъ змѣя среди ровъ, таился въ кроткомъ ученіи о "Новомъ Завѣтѣ", провозглашенномъ изъ Назарета. И протестъ этотъ противъ окутывающаго міръ савана -- и былъ протестомъ Іуды. И если протестъ этотъ вырвался въ видѣ злобнаго крика и прошипѣлъ въ поцѣлуѣ предателя, то потому это такъ, что, во-первыхъ, протестъ Іудея и не могъ быть спокойнымъ и только разсудочнымъ (почему это такъ -- мы уже знаемъ); а, во-вторыхъ, не могъ быть Іуда спокойнымъ отрицателемъ ученія Христа и потому, главнымъ образомъ, что онъ,-- какъ это ни странно и даже невѣроятно на первый взглядъ,-- онъ любилъ Христа, и любилъ, можетъ быть, больше, чѣмъ всякій другой -- тотъ же Петръ (этотъ образчикъ пылкой любви и незыблемой твердости,-- не даромъ же его и назвали "Кифа", т.-е.-- камень), который то хватался за мечъ, то говорилъ свое запальчивое: "пускай и всѣ, но только не я -- о, Господи!", а потомъ (тутъ же, вскорѣ) божился и клялся: "не знаю я Человѣка Сего"... Это, вѣдь, тоже было предательство; но такъ предаетъ Петръ, а не Іуда, предательство котораго было не предательствомъ плоти, т.-е. не изъ страха, не изъ малодушія, не изъ трусости, не изъ желанія спасти и сберечь себя, нѣтъ,-- предательство Іуды было не предательствомъ плоти, а -- духа. Онъ предавалъ не "Человѣка Сего", не Христа, Котораго онъ любилъ, Которому втайнѣ, какъ личности, можетъ быть, и поклонялся онъ (иначе -- зачѣмъ онъ и былъ съ Нимъ?),-- онъ предавалъ Ученіе, Слово Христа, которое неразлучно было съ Нимъ, и нельзя было предать Слово и сохранить, сберечь Того, Кто явилъ это Слово. И вотъ, потому-то, отрицая ненавистное Слово, а стало быть и Христа, Іуда въ то же время отрицалъ и себя -- да,-- посылая на смерть Христа, Іуда шелъ умирать и самъ,-- шелъ на безславную смерть, шелъ на проклятіе вѣка (и развѣ -- одного только вѣка!), унося на лицѣ своемъ позорное клеймо отверженца, а на имени своемъ -- кличку предателя...

Страшный подвигъ...

На подвигъ -- стать плотскимъ и смертнымъ, т.-е. испытать всѣ страданія плоти, а потомъ и смрадныя объятія смерти,-- и все это для того, чтобы потомъ, черезъ три дня, вновь воскреснуть, и стать безплотнымъ, и искупить этимъ подвигомъ грѣхъ всего міра,-- на этотъ подвигъ рѣшился одинъ Христосъ, Сынъ Бога, т.-е.-- Самъ Богъ. И вотъ, спасая судьбы того же самаго міра (дѣло, конечно, не въ томъ -- правъ, или нѣтъ былъ Іуда: онъ шелъ по пути своей истины),-- спасая судьбы міра, Іуда предпринялъ иной подвигъ: онъ шелъ умирать, чтобы потомъ никогда не воскреснуть; онъ надѣвалъ смрадную, какъ объятія смерти, личину предателя; онъ "обагрялъ свои руки въ крови" -- и не могъ даже вѣрить въ возможность того, что послѣ, черезъ какіе-нибудь тамъ "три дня", онъ сорветъ эту личину съ лица и смоетъ съ рукъ эту страшную кровь... И мы знаемъ: надѣтая Іудой личина прилипла къ лицу его и даже срослась съ нимъ, а кровь (кто обагрялъ свои руки въ крови -- тотъ это знаетъ) -- она никогда не смывается...

Такова параллель этихъ двухъ подвиговъ; подвитъ Неба и подвитъ Земли; подвитъ Бота и подвитъ Человѣка. Повторяю: вопросъ не въ томъ -- правъ или не правъ былъ Іуда, и не въ томъ -- нуженъ ли міру былъ подвитъ Іуды; а въ томъ,-- что, вѣруя въ то, что онъ правъ, и въ то, что міру нуженъ былъ этотъ подвитъ, Іуда не отступилъ передъ это исполненіемъ -- и взвалилъ на себя эту страшную тяжесть...

И безусловно: станъ мы расцѣнивать съ этой точки зрѣнія роковое рѣшеніе Іуды (а эта точка зрѣнія и есть единственно вѣрная), и станъ мы искать параллель поступку Іуды, то, отлянувшисъ крутомъ, мы не протянемъ руки за примѣромъ -- и, для нужной намъ аналогіи, волей-неволей, должны будемъ вспомнитъ красивую сказку Мильтона о Небѣ...

Въ самомъ же дѣлѣ: извѣстно -- Курцій ринулся въ пропасть съ конемъ, спасая этимъ (тоже -- по-своему) судьбы Рима. И вопросъ, конечно, опятъ не въ томъ -- правъ, или нѣтъ былъ Курцій, т.-е. надо ли, нѣтъ ли ему было слушать оракула; а въ томъ -- что, вѣруя въ истину словъ непогрѣшимыхъ для него Дельфъ, онъ, не задумываясь, ринулся въ пропасть... Но, совершая свой изумительный подвитъ, на глазахъ всето Рима, Курцій зналъ, что онъ умираетъ героемъ; и вѣка, и тысячелѣтія будутъ помнить и славитъ имя это, которое онъ, поступкомъ своимъ, размашисто впишетъ въ исторію; и оно, это славное имя, никогда не сотрется и никогда не забудется... И пускай потомъ Духъ Гете декламируетъ:

...Смерть и рожденье --

Вѣчное море;

Жизнь и движенье

Въ вѣчномъ просторѣ...

Такъ на станкѣ проходящихъ вѣковъ

Тку я живую одежду боговъ...

Этотъ Портной міра не разъ переодѣнетъ въ иные костюмы своихъ ботовъ, перекроитъ плащъ и оракула Дельфъ, и вовсе даже раздѣнетъ его; но никогда Онъ не соткетъ иную одежду для Курція: онъ былъ, есть и будетъ героемъ.

Не то съ Іудой. Іуда, спасая свой Римъ, ринулся сразу въ двѣ пропасти: онъ умеръ физически, но онъ и морально умеръ. Курцій -- герой. Іуда -- предатель. Для Курція было "тяжело умирать -- хорошо умереть", а для Іуды -- и то, и другое равно было проклятіемъ...

Да, это былъ страшный подвитъ. И надо было имѣть трудъ Іуды, чтобы вынести тяжесть это, которая была настолько непосильна, что даже Христосъ:-- жертва этого мрачнаго подвита -- Христосъ, Который зналъ, что клокотало въ груди Его отрицателя, жалѣя это, сказалъ ему: "Что думаешь дѣлать -- дѣлай скорѣй"... И это -- одна изъ самыхъ кроткихъ фразъ, которыя когда-либо изрекали уста Христа,-- она, камнемъ, упала на трудъ того, кто, молча, всталъ и -- "вышелъ; а была ночь"...

"Но никто изъ возлежащихъ не понялъ, къ чему Онъ это сказалъ ему"... говоритъ Іоаннъ.

Никто изъ возлежащихъ! Да развѣ только они одни? Въ это "никто" надо включить и самого Іоанна, который думалъ, что онъ-то, конечно, понялъ; и тѣ XIX слишкомъ столѣтій, которыя отдѣляютъ насъ отъ этой фразы, такъ какъ (настаиваю на этомъ!) истиннаго и сокровеннаго смысла этихъ пяти словъ и по сейчасъ еще -- "никто не понялъ"...

Итакъ: Христосъ, значитъ, зналъ, что клокотало въ груди Его отрицателя,-- зналъ его тайну? Несомнѣнно. Это видно изъ словъ Его: "одинъ изъ васъ предастъ Меня". И кто знаетъ, можетъ быть, молчаливый и гордо замкнутый въ самомъ себѣ Іуда, съ глазу на глазъ съ Христомъ, былъ и не такъ молчаливъ? Можетъ быть, да и навѣрно такъ, тогда-то онъ и начиналъ говорить? И кто знаетъ, какія, можетъ быть, долгія бесѣды велись наединѣ между этими представителями старой и новой правды,-- представителями двухъ, въ корень другъ другу противоположныхъ и взаимно другъ друга исключающихъ, міровоззрѣній, которыя здѣсь въ первый разъ мощно столкнулись...

Возстановить эти бесѣды, сумѣть извлечь эту мумію-тайну далекаго вѣка изъ гроба, это -- задача, достойная генія -- другого, еще не пришедшаго къ намъ Шекспира и Гете, рѣзецъ котораго положитъ на лицо Христа и Іуды ихъ подлинныя черты, поблекшія, спутанныя и искаженныя временемъ... А пока -- наша задача сводится къ тому, чтобы умѣло и бережно собрать и сохранить всѣ фрагменты этой безцѣнной группы...

Такъ, напримѣръ, до насъ дошли сказанія о томъ, что Великій Духъ пустыни искушалъ воплощеннаго Бога. Мы знаемъ, что Богомъ этимъ былъ Іисусъ, Сынъ Маріи. И очень хочется думать, что Духомъ пустыни былъ не кто иной, какъ "одинъ изъ двѣнадцати" -- Іуда Симоновъ Искаріотъ... Вѣдь, если повѣрить словамъ Іоанна, такъ и Христосъ мыслилъ такъ же: "Не двѣнадцать ли Я избралъ васъ? Но одинъ изъ васъ -- Діаволъ". Другіе евангелисты тоже свидѣтельствуютъ: "въ Іуду вошелъ Сатана". Словомъ: мысль сблизить эти два образа: Іуду и Діавола,-- она не такъ ужъ натянута. Тѣмъ болѣе, что то, чѣмъ искушалъ воплощеннаго Бога Великій Духъ пустыни (исключая развѣ предложенія -- ринуться съ храма), то же самое могъ бы сказать и Іуда. Слово въ слово. Обратить камни въ хлѣбы -- и насытить ими голодныхъ. И дальше. Преклониться передъ земнымъ (царствомъ міра сего), а, стало быть, признать и право на существованіе этого земного, и стремиться къ нему, и овладѣть этимъ земнымъ... Но, вѣдь, все это именно и есть завѣтная мысль всѣхъ тѣхъ, кто, уступая Небо его обитателямъ, ратуетъ за наше здѣшнее, земное счастье. Вѣдь, все это и будетъ тою, "текущею млекомъ и медомъ" землей, гдѣ камни -- хлѣбы, и тѣмъ "пескомъ морскимъ" потомства, руками котораго и должно было быть завоевано "царство міра сего"... Словомъ, все это и есть тѣ самые "завѣты!" древняго Бога Израиля, которые и были вѣхой его исторической жизни... И вотъ -- Духъ пустыни ставитъ ту же вѣху.

Въ самомъ дѣлѣ: если Іуда и не былъ Духомъ пустыни (хотя и почему бы?), то ужъ во всякомъ случаѣ, какъ типичный іудей, Іуда несъ въ себѣ "завѣты" древняго Бога Израиля,-- Того Бога, Который "камни" пустыни превратилъ въ "хлѣбы" "земли Ханаанской" и заповѣдовалъ народу своему -- быть господиномъ земли. О томъ же, какъ видимъ, говоритъ въ двухъ своихъ "искушеніяхъ" и Духъ пустыни. Могу допустить, что и по третьему пункту искушающей программы Великаго Духа (совѣтъ Духа -- ринуться съ храма, т.-е. въ той или иной формѣ овладѣть душой вѣка и стать "властителемъ думъ" его, хотя бы и путемъ чуда,-- Моисей этимъ не брезгалъ,-- и потомъ толкнуть эту объединенную, живущую одной мыслію, массу къ той, или иной цѣли),-- могу допустить, что и въ этомъ сближаемые нами Іуда и Духъ пустыни могли бы, пожалуй, поладить. Хотя, съ другой стороны, предвидя (въ данномъ случаѣ, вполнѣ умѣстныя) возраженія о томъ, что это, между прочимъ, и значило бы -- стать зарисовывать Іуду, какъ носителя политическихъ замысловъ,-- ошибка, въ которой я укорялъ Гете,-- предвидя это, я съ неохотою дѣлаю это сближеніе, но и не бѣгу отъ него. Правда это -- Іуда не былъ политикомъ въ той формѣ, какимъ хотѣлъ его видѣть Гете: Іуда не мечталъ препоясать мечомъ Христа и еще меньше мечталъ Его видѣть царемъ Іудеи (и я говорилъ -- почему); но все это далеко еще не значитъ, чтобы тотъ же Іуда, не будучи революціонеромъ и агитаторомъ, т.-е. политикомъ въ тѣсномъ смыслѣ слова,-- чтобы онъ въ то же время былъ непремѣнно и всячески чуждъ какимъ бы то ни было взглядамъ о той, или иной формѣ государственности, т.-е. общности жизни,-- но только не какъ агитаторъ-политикъ, не какъ дѣятель, а какъ философъ -- мыслитель.

И наконецъ. Сближая эти два образа -- Іуду и Духа пустыни,-- я ничуть не обязанъ сближать ихъ во всемъ, такъ какъ искушающія мысли Христа могли имѣть своимъ творцомъ и не только Іуду. Духъ пустыни, съ которымъ Христу пришлось побесѣдовать въ тѣ долгіе сорокъ дней Его созерцательной жизни, когда нѣмая пустыня дышала въ лицо Его неразгаданными тайнами міра,-- пустыня, то залитая ослѣпительнымъ свѣтомъ солнца -- этимъ "свѣтомъ разума", при которомъ все видно, но за которымъ -- куда еще больше не видно; то -- та же пустыня, но погруженная въ тьму ночи, когда не разсмотришь земли и земного, но зато -- открывается бездна вселенной -- и ужъ не знаніе (оно ушло вмѣстѣ съ свѣтомъ), а нѣчто иное -- то, не знающее себѣ опредѣленія и не укладывающееся въ тѣсную рамку слова вѣдѣніе властно вливается въ душу человѣка, и онъ, опережая событія, вперяетъ свой взоръ въ далекое будущее: въ такія минуты Великій Духъ пустыни могъ нашептать Богу-Человѣку немало своихъ искушающихъ мыслей, въ которыхъ Іуда ничуть не повиненъ...

Но, и минуя даже всѣ эти соображенія о томъ, кто -- Іуда, или Духъ пустыни стоитъ за спиной искушенія, зовущаго къ чуду и порабощенію имъ воли человѣка,-- минуя эти соображенія, трудно и вообще отнестись къ этому третьему пункту искушающей программы Духа, Который или совсѣмъ не искушалъ этимъ совѣтомъ Христа,-- и тогда вопросъ рѣшается просто: сказанное -- ложно, или, обратно, Духъ искушалъ и звалъ Христа къ чуду, но тогда -- надо будетъ признать, что онъ достигъ цѣли (Онъ искусилъ), такъ какъ, если Христосъ и не ринулся съ "крыла храма", то все равно -- Онъ творилъ чудеса (или то, что таковымъ признавалось): исцѣлялъ больныхъ и увѣчныхъ, изгонялъ Духовъ и воскрешалъ даже мертвыхъ... Словомъ, въ вопросахъ о трехъ искушеніяхъ Духомъ пустыни Христа (особенно, по третьему пункту) надо быть осмотрительнымъ; тѣмъ болѣе, что ни Маркъ, ни даже Іоаннъ объ этомъ совсѣмъ не свидѣтельствуютъ,-- они объ искушеніи Христа Духомъ пустыни не знаютъ. Знаютъ о немъ, двое -- Матѳей и Лука...

------

Вотъ факты, вотъ соображенія,-- и ихъ нельзя упускать изъ вида тому, кто вздумалъ бы вызвать изъ гроба эту двухъ-тысячелѣтнюю тѣнь, кто вздумалъ бы рисовать намъ не спину Іуды, а обернуть къ намъ лицо предателя.

Какое, должно быть, оно страдальческое, блѣдное... Раскаленные страстью и отточенные, какъ лезвіе ножа, глаза этого страдальца-мыслителя, минуя всѣхъ (гордо-замкнутый въ себѣ самомъ человѣкъ этотъ рѣдко когда и видѣлъ кого), глаза эти созерцаютъ свое роковое рѣшеніе, свое неразрѣшимое: "быть, или не быть?"...

О, безспорно,-- кричу и настаиваю на этомъ,-- Іуда любилъ Христа, и, очарованный обаяніемъ Его личности (обаяніемъ, которое трудно даже и представить себѣ намъ, людямъ, отошедшимъ на XIX слишкомъ столѣтій отъ "Человѣка Сего", музыкальное Слово Котораго мы и посейчасъ вотъ не можемъ читать и слышать безъ слезъ; но, вѣдь, Слово это, кочуя изъ устъ въ уста, утратило уже всю прелесть и силу подлинника,-- той, сразу покоряющей сердца людей, живой и пламенной рѣчи, которая лилась, когда-то, изъ первыхъ устъ),-- очарованный обаяніемъ этой личности, Іуда, носитель національной идеи Израиля, пропитанный мудростью "міра сего", въ концѣ-концовъ, неминуемо дѣлается отрицателемъ Слова Учителя. И вотъ раздираемый двумя противоположными чувствами,-- любовью къ Учителю и ненавистью къ Слову Его (и все это на фонѣ фанатизированной и прямо восточной страстности),-- Іуда задумываетъ и мучительно вынашиваетъ свой мрачный подвигъ служенія міру... Готовый ежеминутно пойти и предать и въ то же время готовый ежеминутно припасть и къ ногамъ Учителя, Іуда не знаетъ что дѣлать?.. И вотъ роковой случай съ "сосудомъ мура",-- случай, дающій поводъ Христу сказать свою жесткую фразу о "нищихъ",-- случай этотъ въ первый разъ рисуетъ Христа въ несимпатичномъ для глазъ Іуды свѣтѣ, и онъ (объ этомъ свидѣтельствуютъ Матѳей и Маркъ) тутъ же, не сходя съ мѣста, рѣшаетъ и дѣлаетъ свой роковой шагъ, словно торопясь и пользуясь этимъ минутнымъ чувствомъ озлобленія и негодованія, которое вошло въ него съ фразой Христа и вдругъ накренило чашу вѣсовъ -- и тяжесть рѣшенія "пойти и предать",-- тяжесть эта была взвѣшана...

Іуда словно боялся, что упусти онъ этотъ моментъ, и потомъ онъ опять и опять, не въ силахъ будетъ рѣшиться, захваченный снова извѣстнымъ ему обаяніемъ рѣчи Учителя... Онъ, можетъ быть, не разъ и не два готовъ былъ пойти и предать; но сила любви къ "Человѣку Сему", но чары Слова Его накладывали всякій разъ на душу Іуды оковы, и онъ былъ не въ силахъ порвать ихъ... И вотъ, рѣшаясь сейчасъ, онъ спѣшитъ и не откладываетъ дѣла: онъ жжетъ корабли...

И вотъ начинается эта ужасная пытка мрачнаго, какъ ночь, подвига... Да, надо было надѣть на себя подлую личину предателя, надо было итти и торговаться за цѣну... Какъ! неужели же только за "тридцать сребренниковъ?" Наивные люди способны повѣрить и въ это. Дѣло было не въ платѣ, конечно, и мотивы предательства симулированы были настолько умно и похоже на правду, что Іудѣ сумѣли повѣрить и тѣ (далеко не наивные люди!), кто въ немъ нуждался; и только потомъ, когда уже перестали нуждаться (онъ былъ ужъ использованъ) и желали порвать съ нимъ, третировали его, какъ человѣка грошовой подачки... Но, это было потомъ. Вѣдь, тѣмъ, кто бралъ Іуду въ свидѣтели, имъ были нужны краснорѣчивые и рѣзко-обличающіе факты противъ Христа, имъ нуженъ былъ умный и ловкій предатель и проходимца, способнаго продаться за "тридцать сребренниковъ" они бы и просто не взяли. Не такъ-то легко было взять имъ Того, Слово Котораго дошло уже до народа...

Іоаннъ намъ свидѣтельствуетъ:

...произошла о Немъ распря въ народѣ. Нѣкоторые изъ нихъ хотѣли схватить Его; но никто не наложилъ на Него рукъ. Итакъ, служители возвратились къ первосвященникамъ и фарисеямъ, и сіи сказали имъ: "Для чего вы не привели Его?" Служители отвѣчали: "Никогда человѣкъ не говорилъ такъ, какъ Этотъ Человѣкъ". Фарисеи сказали имъ: "Неужели и вы прельстились? Увѣровалъ ли въ Него кто изъ начальниковъ или изъ фарисеевъ? Но этотъ народъ, невѣжда въ законѣ, проклятъ онъ"... (Глава 7, 43--49.)

Но и не одинъ только народъ -- "невѣжда въ законѣ",-- нѣтъ, тотъ же Іоаннъ свидѣтельствуетъ такъ же и то, что "и изъ начальниковъ многіе увѣровали въ Него; но ради фарисеевъ не исповѣдовали, чтобы не быть отлученными отъ церкви"... (Глава 12, 42.). Словомъ, пропаганда ученія охватывала Іудею все больше и больше,-- и надо было на что-нибудь рѣшаться тому, кто гасилъ это пламя. Надо было, какъ-никакъ, а подорвать довѣріе массъ; надо было изобличить Іисуса во лжи и неправдѣ, въ фальсификаціи Его чудесъ, въ коварствѣ Его замысловъ. И кто же могъ быть лучшимъ свидѣтелемъ въ этомъ, какъ не одинъ изъ тѣхъ, кто съ Нимъ, а тѣмъ паче -- "одинъ изъ двѣнадцати"...

И вотъ радость ихъ совершается: именно этотъ, никѣмъ нежданный "одинъ изъ двѣнадцати", самъ, какъ на ловца бѣжитъ звѣрь, идетъ къ нимъ и предлагаетъ услуги...

Будь я художникъ, я нарисовалъ бы эту картину. Они -- довольные, радостные и втайнѣ презирающіе этого "одного изъ двѣнадцати"... Онъ -- мученикъ страшнаго подвига, съ худымъ блѣднымъ, безкровнымъ лицомъ, съ котораго свѣтятся угли сверкающихъ глазъ, горящихъ страданіемъ, но въ то же время и страхомъ -- что, вотъ-вотъ, его вдругъ поймутъ и не повѣрятъ ему; что, вотъ-вотъ, и онъ самъ не выдержитъ -- и маска предателя сразу спадетъ, и выйдетъ постыдная, гадкая сцена... Но, нѣтъ! тѣ тоже охвачены страстью, и не ихъ глазамъ ослѣпленныіхъ фанатиковъ разобраться въ искусномъ гримѣ Іуды...

...Но, вотъ, наконецъ, и канунъ Пасхи, и обособленный, нарочно для этого приготовленный, тайный покой у одного изъ негласныхъ послѣдователей Христа,-- покой, гдѣ и состоялась послѣдняя вечеря -- "Тайная Вечеря" Христа и "двѣнадцати"...

Всѣ здѣсь.

Вотъ- Петръ, этотъ, вѣчно забѣгающій впередъ, и въ словѣ, и въ дѣлѣ, порывистый, страстный сангвиникъ, который, "вмѣстивъ въ себя" Слово Учителя, не задумался, бросилъ жену и дѣтей, и ушелъ за Учителемъ. Онъ жадно ловитъ каждое Слово Христа, и первый всегда отвѣчаетъ Ему...

Вотъ, Іоаннъ, любимецъ Христа, припадающій къ груди Его, ласково-вкрадчивый съ Учителемъ, влюбленный въ Учителя и отчужденно смотрящій на всѣхъ остальныхъ...

Вотъ и Матѣей -- внимательный, вдумчивый, сосредоточенный и сдержанный, всегда только слушающій и рѣдко когда говорящій. Спокойные глаза его загораются иногда вдохновеніемъ, какъ это было съ нимъ и во время "нагорной проповѣди", когда онъ жадно впивался въ чудную музыку словъ, которая тогда вливалась въ него и потрясла его душу художника, и онъ потомъ лучше всѣхъ, какъ никто, запомнилъ эту импровизацію о блаженствахъ, и лучше всѣхъ вписалъ ее въ книгу свою... Вотъ и сейчасъ онъ -- весь слухъ и вниманіе...

Вотъ и наивный Филиппъ, съ готовой сорваться съ устъ его дѣтской фразой: "Покажи намъ Отца, и довольно для насъ"...

Вотъ и Ѳома -- всегда немножко разсѣѣнный и занятый чѣмъ-то своимъ, все что-то обдумывающій и ничему сразу не вѣрящій... Улыбка скептика, нѣтъ-нѣтъ, и скривитъ его ротъ...

Всѣ здѣсь...

Но ни Петръ, ни Матѣей, ни добродушный, но мужественный и въ словѣ, и въ дѣлѣ Ѳома, который въ критическую минуту не задумывался и былъ способенъ спокойно и просто сказать: "Чтожъ, пойдемъ и мы умремъ съ Нимъ..."; ни Іоаннъ даже -- никто не страшенъ Іудѣ. Онъ ихъ не видитъ... Іудѣ страшно одно: встрѣтить глаза Іисуса, глаза, которымъ,-- онъ зналъ это,-- открыто все... И больше всего страшны Іудѣ чары этого кроткаго голоса и проникающая въ душу всякаго непреодолимая сила этихъ простыхъ и сразу все выясняющихъ словъ... Да, ему, Іудѣ, сдѣлавшему уже свое страшное дѣло, предстояла сейчасъ длинная пытка этой послѣдней бесѣды...

О чемъ и что Онъ станетъ сейчасъ говорить имъ?..

Опять ли, въ красивыхъ, пророческихъ притчахъ предъ ними будетъ раскрыта картина судебъ всего міра... Или, кротко смотря имъ въ глаза, Учитель станетъ опять говорить имъ о нихъ же самихъ и не одно изъ этихъ молодыхъ и старыхъ лицъ вспыхнетъ вдругъ краской стыда... О, Ему все извѣстно!.. Или, какъ это чаще всего и бывало, безкровное и блѣдное, какъ мраморъ, лицо Учителя сразу вдругъ просвѣтлѣетъ, станетъ юнымъ, прекраснымъ, и Онъ имъ начнетъ говорить о любви къ ближнему, о счастьѣ страданія, о счастьѣ простить и забыть всѣмъ обиду, о радости любви даже къ врагу, о молитвѣ о немъ, о подставленной второй для удара щекѣ, о полнѣйшемъ забвеніи себя, о жертвѣ собой, о радости быть нищимъ, послѣднимъ, поруганнымъ, изгнаннымъ... И вдохновенная проповѣдь эта опять властно коснется ихъ душъ, и они всѣ опять повѣрятъ въ эту музыку словъ; и музыка эта станетъ вдругъ истиной, и всѣхъ ослѣпитъ ихъ свѣтомъ новой и непререкаемой правды... И на мигъ, пока будетъ звучать этотъ голосъ, повѣритъ во все это, вмѣстѣ съ другими, и онъ самъ, Іуда... А потомъ, когда смолкнутъ эти уста, и онъ, Іуда, очнется отъ чаръ этихъ словъ, онъ снова пойметъ горечь истины и возненавидитъ себя, свою слабость, и возненавидитъ Того, Кто былъ постоянной причиной ея...

Іуда ждалъ. И вотъ происходитъ нѣчто совсѣмъ неожиданное. На тайной вечери разыгрывается странная и несуразная сцена, о которой одинъ только Лука (какъ не бывшій тамъ) не стыдится сказать, да и то только вскользь... Іоаннъ договариваетъ только конецъ этой сцены. Матѳей и Маркъ благоразумно умалчиваютъ.

Между учениками вышелъ споръ о томъ, "кто изъ нихъ долженъ почитаться большимъ"... Споръ, настолько, надо думать, запальчивый, что Христосъ долженъ былъ препоясать себя полотенцемъ и омыть имъ всѣмъ ихъ грязныя ноги, чтобы этимъ униженіемъ Себя передъ ними погасить этотъ пожаръ вспыхнувшихъ вдругъ честолюбій... И это были тѣ самые, кто отказался отъ міра и воспринялъ Ученіе о радости "быть послѣднимъ"...

И характерно, одинъ только Петръ запротестовалъ противъ Христа и Его намѣренія: "Тебѣ ли умывать мои ноги?" Но, и онъ сразу затихъ послѣ фразы Христа: "Если не умою тебя, не имѣешь части со Мною"...

Іуда созерцалъ эту картину. Созерцалъ это полнѣйшее крушеніе Ученія Того, Кого онъ предалъ уже,-- и предалъ потому, что не вѣрилъ въ Ученье Его, и почиталъ его ненужнымъ и вреднымъ "міру сему", спасая который, онъ и принесъ въ жертву ему все, что онъ могъ принести... И, кто знаетъ, можетъ быть, страшная фраза Христа: "Что думаешь дѣлать, дѣлай скорѣй": кто знаетъ, можетъ быть, въ этихъ словахъ Его звучали скорбь и отчаяніе, и не о томъ только, что "одинъ изъ васъ предастъ Меня".

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

...Потомъ, когда Онъ былъ уже преданъ и взятъ, Іудѣ суждено было увидѣть и доблестные подвиги "міра сего", который оскорблялъ и ругался надъ Нимъ, и билъ по лицу, и плевалъ на Него, и отдалъ Его на муки страшной смерти... Іуда видѣлъ это. Онъ видѣлъ эту вонючую, подлую толпу (для знакомства съ которой за историческими. справками ходить, конечно, не надо: отворите окно и взгляните на улицу),-- толпу, которую онъ спасалъ, во имя высшей правды, которой служилъ онъ... Онъ видѣлъ и "Человѣка Сего", эту воплощенную святость, которую онъ предалъ, во имя той же высшей правды...

Онъ видѣлъ все это, и содрогался отъ ужаса, и... съ наслажденіемъ сунулъ шею въ мотокъ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Іакова была драма Іуды Симонова Искаріота, предателя.

------

Іисусъ былъ распятъ и умеръ. Охваченные ужасомъ "одиннадцать" ("двѣнадцатаго" не было,-- онъ былъ уже мертвъ), узнали и поняли о комъ говорилъ имъ Христосъ, сказавъ свою страшную фразу: "одинъ изъ васъ предастъ Меня". То былъ Іуда. И вотъ глаза всѣхъ жадно вперились въ прошлое этого "одного изъ двѣнадцати", ища въ этомъ прошломъ ключа и разгадки ужаснаго дѣла... И ничего не было въ прошломъ Іуды, даже для глазъ и ненавидящихъ и содрогающихся отъ ужаса "одиннадцати"... Да, въ жизни Іуды не было пятенъ. Не нашли ничего и въ его отношеніяхъ къ Христу... Только и вспомнили, что протестъ его противъ поступка женщины съ ея дорого стоющимъ мѵромъ, и его заботу о "нищихъ", интересы которыхъ Іуда отстаивалъ вслухъ... Но, вѣдь, въ этомъ были повинны и всѣ. Матѳей это помнилъ, что и не одинъ Іуда -- негодовали всѣ (негодовалъ и онъ самъ), всѣ говорили: "къ чему такая трата?" Вспомнилъ и Петръ, и съ его словъ Маркъ потомъ и вписалъ въ свою книгу: "Нѣкоторые же вознегодовали и говорили между собой: къ чему сія трата? Ибо можно было бы продать болѣе, чѣмъ за 300 динаріевъ и раздать нищимъ. И роптали на нее". Ропталъ и Іуда. Онъ даже ушелъ... Но, это было и все,-- все, что о немъ могли вспомнить. И не понимали всѣ, и удивлялись, и рѣшили: "въ Іуду вошелъ Сатана".