XXXIX.
Сегодня я видѣлъ какъ Саша передъ большимъ сквознымъ до самаго пола, трюмо гостиной причесывала свои чудные волосы... Я случайно, зачѣмъ-то вошелъ и -- глаза наши встрѣтились въ зеркалѣ...
Саша вдругъ застыдиласъ вспыхнула вся и хотѣла уйти...
-- Не надо; пожалуйста!-- взмолился я.-- Вѣдь, вы же знаете, какое это для меня удовольствіи -- видѣть ваши волосы...
Саша осталась.
Я присѣлъ -- и не спускалъ съ нея глазъ...
Она перегнулась вся въ сторону и, держа на вѣсу эту массу курчавыхъ волосъ не торопясъ пробѣгала по нимъ гребнемъ...
Какъ она была хороша...
Я видѣлъ сразу двухъ Сашъ (а довольно было бы и одной, чтобъ потерять голову): одна Саша стояла ко мнѣ спиной -- и я любовался, какъ гибко послушно гнулось ея высокое, стройное тѣло; другая -- смотрѣла изъ зеркала. Молодое, красивое лицо дѣвушки дышало сознаніемъ своей красоты. Плутовски и исподлобья смотрѣли зеленовало-сѣрые и отъ волненія слегка потемнѣвшіе глаза волосатой русалки...
...Вотъ, она, вспомнилось мнѣ:-- эта высокая, стройная дѣвушка -- одна изъ тѣхъ, которымъ вчера я молился. Она -- здѣсь, близко...
Да,-- и я зналъ, что эта высокая, стройная дѣвушка любитъ меня. И я тоже любилъ эту высокую, стройную дѣвушку,-- любилъ, и все же не шелъ къ ней... Я боялся, что такъ, зря, прежде времени, ради одного только счастія обладанія ею, истрачу дурманъ этихъ чаръ, которыя могли и потомъ пригодиться. Потомъ -- когда распущенная мною стая Кощеевъ обступитъ меня... Вѣдь, я же знаю, что, рано-поздно, а это будетъ. Вотъ, тогда-то я потянусь къ этимъ чарамъ -- и утону въ этихъ гибкихъ объятіяхъ... А тамъ -- будь, что будетъ! И разъ это неизбѣжно, то, что же дѣлать,-- дадимъ аудіенцію и этимъ Кощеямъ. Прожорливыя пасти этихъ изсохшихъ скелетовъ противно осклабятся, а ихъ костлявыя лапы летучихъ мышей потянутся ко мнѣ за отвѣтомъ...
Что я отвѣчу имъ -- этимъ безсмертнымъ воплощеніямъ зубовнаго скрежета мысли и чувства? Вѣдь, имъ еще никто и никогда не отвѣтилъ. А равно -- и Бога -- антипода ихъ,-- "Бога,-- какъ это приподнято говоритъ Іоаннъ:-- не видѣлъ никто никогда".-- Ну, и разъ это такъ -- чего же и трусить? Не буду я первымъ, не я и послѣднимъ. Я тоже войдя въ эту формулу общаго нашего безсилія, которая, надъ всѣми этими безплотными порывами вверхъ и внизъ, звучитъ, какъ погребальный колоколъ: никто никогда...
Да,-- имъ еще никто и никогда не отвѣтилъ...
Суевѣрный Гамлетъ мечталъ о выходѣ изъ этого некрасиваго положенія -- не смочь отвѣтить,-- и отступилъ передъ мыслію о томъ, "что за мечты на смертный сонъ слетаютъ, когда стряхнемъ мы суету земную?" Его сковалъ "страхъ чего-то послѣ смерти"; онъ вѣрилъ въ это "послѣ" и испугался "страны безвѣстной, откуда путникъ не возвращался къ намъ..."
О томъ же мечталъ и Фаустъ, и, болѣе смѣлый, чѣмъ Гамлетъ, потомокъ его (а не отецъ, какъ это думаютъ тѣ, кто не умѣетъ понимать откровеній вѣка),-- Фаустъ готовъ уже былъ "сойти въ ничтожество отважною стопой", но, очарованный пѣніемъ сиренъ, не сдѣлалъ "рокового шага",-- и все это затѣмъ, чтоібы сдѣлать его послѣ -- сѣдымъ и слѣпымъ старцемъ, такъ какъ, рaно-поздно, а роковая фраза: "часы стоятъ" -- покроетъ насъ всѣхъ... И Фаустъ за это свое меломанство былъ тѣмъ ужъ наказанъ, что отсѣлъ его безсильно вылился въ мольбу о прощеніи. Клянчилъ это прощеніе не Фаустъ, а, по версіи Гете библейскія жены; и одна изъ нихъ,-- ссылаясь на тотъ сосудъ,
...что, со слезами,
Благовонный, принесла я,
И за то, что волосами
Богу ноги отерла я...
Беззубый старецъ, Гете, счелъ почему-то умѣстнымъ и нужнымъ подвергнуть такому позору и униженію своего несчастнаго Фауста, о которомъ онъ имѣлъ претензію и дерзость -- дошамкать намъ, когда ему было подъ семьдесятъ лѣтъ...
Но, нѣтъ! это клевета на Фауста. И не олимпіецъ Гете, нѣтъ! это его сотрудникъ, Вагнеръ, придумалъ. А извѣстно это -- Вагнеръ на очень почтительномъ разстояніи и то -- развѣ только шапочно и имѣлъ честь быть знакомымъ съ докторомъ Фаустомъ. И вотъ, дописывая міровую драму "Фаустъ", Вагнеръ, въ качествѣ секретаря Гете (а тотъ въ то время безповоротно упряталъ свой геній въ мундиръ камергера), безбожно загадилъ великую книгу. Онъ оболгалъ Фауста. Въ самомъ же дѣлѣ: ну, кто же повѣритъ этой архи-ученой обезьянѣ въ профессорскомъ парикѣ, что полубогъ Фаустъ не зналъ такихъ простыхъ вещей, что чудные волосы женщины для поцѣлуевъ созданы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нѣтъ! безусловно это только и могъ выдумать Вагнеръ, который намъ и состряпалъ эту одервенѣллю въ своей надуманной и передуманной схематичности "вторую часть" Фауста. А если тамъ гдѣ и попадаются намъ сверкающіе брилліанты мысли такъ пусть никого не смущаетъ это: Вагнеръ въ этомъ такъ же мало повиненъ, какъ и первый встрѣченный на улицѣ,-- онъ это подслушалъ у своего принципала, Гете, въ то время, когда тотъ еще не напяливалъ на свои плечи расшитаго золотомъ мундира лакея...
Но Богъ съ нимъ, съ этимъ пискливымъ творчествомъ летучихъ мышей -- разныхъ Вагнеровъ,-- вернемся лучше къ тому, что намъ далъ самъ
Гете, т.-е. къ первой единственной части "Фауста". И мы увидимъ тамъ, что вся вина Фауста въ томъ, что онъ пошелъ на голосъ сладкоголосыхъ сиренъ, забывъ поучительный эпизодъ съ Одиссеемъ, котораго (и Одиссея и эпизода съ нимъ) онъ не знать, конечно, не могъ. Онъ, Фаустъ, дышалъ и жилъ воздухомъ Греціи, и былъ ея истиннымъ сыномъ, по духу и плоти. А тамъ, въ Греціи, знали цѣну сиренамъ: онѣ тамъ жили гдѣ-то на сказочномъ островѣ, въ не менѣе сказочномъ морѣ...