XXVI.
...А сѣренькіе дни, какъ страницы однообразно-скучной книги, неустанно листаются одинъ за другимъ... Вчера былъ дождь; сегодня дождь; и завтра, и послѣ-завтра, всегда, кажется, будутъ висѣть надъ землей эти уродливые лохмотья плачущихъ тучъ...
Куда это ползутъ онѣ?..
Чего онѣ плачутъ?..
Сколько ихъ?..
И когда имъ будетъ конецъ?..
Но, Богъ съ ними,-- въ комнатѣ у меня весело потрескиваетъ каминъ, и сосредоточенная, замкнувшаяся сама въ себѣ мысль уютно кутается въ теплые, свѣтлые образы прошлаго. Ихъ много. И память наша всегда (прислушайтесь къ ней) -- "лепечетъ намъ таинственную сагу про милый край... А этотъ "край" -- наше дѣтство.
И Саша со мной -- у камина. Она вѣчно что-нибудь штопаетъ, шьетъ, вяжетъ, вышиваетъ, словомъ (я только это и вижу) -- красиво движется...
Какая она большая, рослая...
Лессингъ гдѣ-то назвалъ это -- "божественнымъ недостаткомъ" женщины. Да, если ростъ и недостатокъ у женщины, то развѣ только -- "божественный"... У Саши много такихъ "недостатковъ", и, каюсь -- я начинаю немножко хмелѣть "божественными недостатками" этой немножко-лукавой красавицы. И странно: я въ то же время и очень скуплюсь на это вино,-- я, словно, берегу его для чего-то впередъ, съ расчетомъ на то, что напиться еще, дескать, успѣемъ...
Знаю, знаю: и то, что я сейчасъ говорю, и то, что подъ этимъ подразумѣвается,-- все это, можетъ быть, очень цинично, Что дѣлать; Отъ себя не уйдешь. Это -- разъ. И -- два: я -- одинъ, мой читатель -- Никто. А это располагаетъ къ тому, чтобы быть вполнѣ откровеннымъ (одному, вѣдь, и распахнуться можно). А если, волею судебъ, безпорядочныя эти мемуары и попадутъ въ чьи-нибудь руки, такъ къ нимъ сумѣютъ отнестись снисходительно: лежачаго, извѣстно, не бьютъ (конечно, хорошіе люди). А что касается плохихъ, такъ вѣдь это -- удѣлъ всякаго... Кто же не знаетъ этого, что грязная рука прежде всѣсъ и берется за камень...
А впрочемъ: чѣмъ богаты -- тѣмъ и рады...
И надо умѣть не бояться быть самимъ собой. По пословицѣ: -- omnia mea mecam porto (все свое ношу съ собой).