XXXII.
...Я долго не могъ уснуть. Въ городящія меня стѣны двойныхъ рамъ (какъ было тепло и уютно за ними!) была сдѣлана брешь... Это былъ толчокъ извнѣ. Жизнь снова трогала. Волны ея захлестнули ко мнѣ -- и стихійная сила ихъ опять захватила меня... Мысль,-- та же пучина, и я погрузился въ нее. Я вспоминалъ, разрывалъ завѣсы будущаго, сопоставлялъ, сравнивалъ, дѣлалъ обобщенія, бесѣдовалъ съ толпою меня окружавшихъ призраковъ, которые задавали маѣ свои искушаюшіе вопросы. Они говорили безъ словъ; но, все-равно, я умѣлъ понимать ихъ... Тутъ были: Сагинъ, Плющикъ, Зина (пришла и она), Костычовъ даже (какъ онъ не любитъ меня!), Саша и изрѣдка -- Крыгинъ... И это была цѣлая гамма взглядовъ и мнѣній; и разногласица эта была тѣмъ болѣе курьезна, что, вѣдь, на самомъ то дѣлѣ передъ глазами у всѣхъ насъ лежитъ одна картина -- міръ.
Чего бы, кажется? Но вся бѣда была въ томъ, что всѣмъ онъ казался не тѣмъ, чѣмъ онъ былъ, есть и будетъ (говорятъ: онъ и самъ по себѣ существуетъ), а тѣмъ, чѣмъ онъ казался. Вѣдь, всякій изъ насъ несетъ въ себѣ свою собственную вселенную, гдѣ вспыхиваютъ и мерцаютъ свои собственныя звѣзды; зажигаются, гаснутъ вечернія и утреннія зори; темнѣютъ нѣмыя ночи; свѣтитъ яркое солнце; улыбается и хмурится небо; улыбается и хмурится лицо человѣка... И все это не такъ, какъ у всѣхъ, а по-своему, въ той своеобразной одеждѣ изъ звуковъ икрасокъ, доступныхъ только тому, а не другому слуху и зрѣнію. Въ общемъ, это напоминаетъ извѣстную восточную сказку, гдѣ, не помню я -- сколько слѣпыхъ настойчиво и убѣжденно свидѣтельствовали, что они знаютъ слона. Но одному изъ нихъ онъ казался стѣной, другому -- колонной, третьему -- тряпкой и т. д. И все это, смотря по тому, что осязалъ онъ: бокъ, ногу, ухо слона... И такимъ образомъ, всѣ были правы, никто не солгалъ, и всѣ заблуждались. Комическое недоразумѣніе! И стоитъ только вдуматься, чтобы понять, что и всѣ несогласія наши, всѣ наши запальчивые споры, всѣ наши страстныя отстаиванія взглядовъ и принциповъ, всѣ гордые призывы наши:--"Идите молитесь нашимъ богамъ!",-- все это нечто иное какъ тотъ-же споръ слѣпыхъ ословъ, т.-е. одно сплошное и надоѣдливо-длинное продолженіе старой, какъ міръ, и новой, какъ всякая истина, сказки Востока.
Мнѣ стали смѣшны мои призраки и ихъ точки зрѣнія. Я зналъ, что ихъ "слонъ" умѣетъ быть "тряпкой", но въ то же время, "стѣной", и "колонной" -- и мнѣ стало скучно ихъ слушать. Я "дѣлалъ напряженіе, не видѣть ихъ, и они сперва поупрямились, не хотѣли уйти, а потомъ (я настоялъ на своемъ), какъ бы вдавились въ окружающій ихъ фонъ пустоты, смѣшались съ нимъ и растаяли...
На опустѣлую сцену просилась иная картина...
Я не мѣшалъ ей...
....Давай!-- и занавѣсъ тихо вскатился...
Вотъ что мнѣ вспомнилось.--
-----
Года два-три назадъ, можетъ быть даже и больше,-- не помню я...
(Кстати. Я и вообще дурно воспринимаю время,-- для меня это нѣчто неуловимое. Я хорошо помню: что, гдѣ и какъ,-- т.-е. пластику, ритмъ, но зато, чувствую себя, какъ дома, въ пространствѣ, я, обратно, живу какъ бы внѣ времени и всегда недоумѣваю передъ вопросомъ: когда?).
Итакъ: года два-три назадъ, весной, въ началѣ марта, утромъ погожаго дня, я пошелъ навѣстить Сагина. Надо сказать, что бывалъ яу Сагина часто, но всегда, по вечерамъ, когда у него собирались... не знаю, право, кто,-- всѣ, кто хотѣлъ. Утромъ же это былъ мой первый визитъ къ Сагину. Я позвонилъ.
Мнѣ отворила дверь хорошенькая, черноглазая дѣвочка, въ бѣломъ платьицѣ и крохотныхъ туфелькахъ (надо думать -- служанка?) -- особа, которой я никогда здѣсь не видѣлъ.
-- Здравствуйте. Сагинъ дома?
-- Да. Но...-- дѣвочка вдругъ почему то запнулась и вспыхнула...
-- Что,-- онъ занятъ?
-- Н...ѣѣтъ; онъ не занятъ; а--такъ... Вамъ очень нужно -- да?
Я засмѣялся...
-- Кто тамъ?-- послышался голосъ Сагина.
-- Абашевъ.
-- А, вы!-- и онъ немножко помедлилъ.-- Сейчасъ. А впрочемъ, вамъ можно. Идите.
Дверь отворилась.
-- Дѣло въ томъ,-- усмѣхнулся Сагинъ -- что вы застаете насъ на мѣстѣ преступленья. Ну-да: я опять у мольберта. Сорвался. И если это васъ не стѣснитъ, пусть это будетъ пока между нами, т.-е., и не пока даже (я знаю впередъ, что и опять не кончу), а -- всегда. Это наша -- моя и Полечкина,-- а теперь вотъ, и ваша тайна. Слышалъ! слышалъ, какъ вы берегли нашу тайну!-- обернулся онъ къ Полечкѣ.-- И, особенно, вашу характеристику моей дѣятельности:-- "не занятъ, а--такъ"... Спасибо. Кстати. Рекомендую: моя хозяйка; мой порядокъ и мой хаосъ (вы не повѣрите, она у меня камня на камнѣ не оставила: все прибираетъ); мой наставникъ и духовникъ (дѣвочка эта учитъ меня катехизису); словомъ Полечка,-- особа, съ которой мы, знаете, о чемъ споримъ?
Полечка рванулась къ двери...
-- Нѣтъ, нѣтъ! позвольте-съ!-- удержалъ ее за руку Сагинъ.-- Споримъ о томъ, сколько ей лѣтъ, т.-е. весенъ. Я утверждаю: пятнадцать; а она стоитъ за шестнадцать лѣтъ. Лѣтъ!.. Можете себѣ представить... Она вотъ не вѣритъ, что теперь говорятъ такъ -- "Мнѣ пятнадцатая весна"...; "Днѣ двадцать пять лѣтъ"...; "Днѣ тридцать восьмая осень"...; "Днѣ семьдесятъ зимъ"...-- Не вѣритъ и споритъ. И посмотрите на эту особу: листья еще не всѣ распустились, а она имѣетъ дерзость говорить о прожитыхъ лѣтахъ... А на ея совѣсти и одного еще лѣта нѣтъ. Она и не весна даже, а просто -- проталинка...
Лицо Сагина свѣтилось весельемъ и молодостью...
...Что это съ нимъ?-- подумалось мнѣ.-- И гдѣ, и въ чемъ -- ключъ къ его настроенію? Въ томъ ли, что снова духомъ воспрянулъ -- пишетъ вотъ,-- или, можетъ быть (и я покосился на Полечку), въ черныхъ глазахъ этой дѣвочкнѣ..
-- Ну, а теперь...-- (Онъ все еще не впускалъ меня):-- пожалуйте!
И помните: "и на устахъ твоихъ печать"... Рекомендую: мой уродецъ, которымъ я, наконецъ, разрѣшился отъ бремени. Она,-- указалъ онъ на Полечку:-- была повивальною бабкою: а вы, если хотите занять это почетное мѣсто, будете крестнымъ отцомъ сему младенцу искусства...
...Помните?--
Ты у Бога дѣтей не просила,
Но ты женщина тоже была,
Ты со скрежетомъ сына носила
И съ проклятьемъ его родила...
-- Ну, такъ вотъ: это самое и есть. Станьте сюда... Такъ. Ну, а теперь: "вы -- во мнѣ, а я -- въ васъ"...
Онъ продолжалъ и еще говорить, но что и о чемъ -- я не слышалъ. Я приковался къ картинѣ...
Это было большое, четырехъ-аршинное полотно, немножко потянутое вверхъ. Его обижало отсутствіе рамы. Но это -- только въ первый моментъ такъ. Я пересталъ замѣчать это...
Въ чистомъ, прозрачномъ утреннемъ воздухѣ, еще влажномъ и вѣющемъ холодкомъ растаявшихъ тѣней ночи, рѣзко вырисовывались воздушныя и, словно, омытыя линіи иззубреннаго отрога утеса. Онъ выступалъ изъ картины и уходилъ къ небу. За нимъ и вокругъ ниспадала бездна. Невидимая, она сразу чувствовалась. Она была подъ ногами... На утесѣ -- задумчиво приткнулась фигура Падшаго Ангела. Онъ былъ въ полуооборотъ къ зрителю. Онъ созерцалъ вновь созданный міръ; и лицо Его, покрытое тѣнью отъ вскинутой кверху руки (Ему немножко мѣшаетъ солнце), полно было насмѣшливой грусти. Онъ о чемъ-то груститъ, и надъ чѣмъ-то смѣется. Къ кому и къ чему обращены были и эта грусть, и этотъ готовый, казалось, сорваться сарказмъ искривленной улыбки? Орлиные глаза Люцифера пронзаютъ пространство. Онъ не просто смотритъ,-- Онъ провидитъ...
Передъ Нимъ легла необъятная картина міра:-- земля, море, горы; серебристыя излучины рѣкъ; щетинистые ковры лѣсовъ; города; села, которые то уходили вдаль, то подступали ближе, скользили по скатамъ равнинъ къ берегу моря и искрились, дрожа золотыми лучами тающихъ въ небѣ крестовъ...
И вотъ -- къ одному-то изъ этихъ крестовъ и приковался орлиный взглядъ Люцифера... Сухое, рѣзко-очерченное, покрытое тѣнью лицо Его было страшно въ своей геніальности и великолѣпно въ своей неземной красотѣ. Оно тянуло къ себѣ и пугало. Оно смѣялось -- и мурашки озноба ползли по спинѣ и рукамъ, и холодѣло лицо, и корни волосъ шевелились у васъ и, словно, вползали въ черепъ...
-- Это,-- началъ тихо Сагинъ:-- это -- первый визитъ Его къ намъ. Онъ снизошелъ до того, чтобы сойти посмотрѣть на эту -- одну изъ безконечныхъ варіацій основной мелодіи творчества Того, противъ Кого Онъ возсталъ,-- мелодіи, которая имѣла несчастіе Ему не понравиться въ лучшемъ даже своемъ проявленіи -- въ картинѣ Неба. Онъ былъ тамъ и знаетъ его. И вотъ, плодовитый Художникъ даетъ и еще полотно (повторяю: одну изъ безконечныхъ своихъ варіацій) -- картину Земли. Передъ глазами геніальнаго Отрицателя прошла уже длинная серія этихъ полотенъ, и -- закованное въ свое Совершенство -- творчество неутомимаго Художника начинаетъ казаться Ему шаблоннымъ. И вотъ -- Онъ вдругъ замѣчaетъ новый мазокъ, сверкающій крестъ... Небывалый эффектъ! Авторъ Самъ выступаетъ на сцену. И Люциферъ снизошелъ до того, чтобъ прійти посмотрѣть на новый гримъ геніальнаго Мастера. Силою мысли Падшаго Бога Онъ сжалъ въ единство рядъ событій, сорвалъ ихъ со скелетовъ прошедшихъ, текущихъ и будущихъ, еще не одѣвшихся въ факты столѣтій, и колоссальная эта картина, охваченная однимъ созерцаніемъ, одной интуиціей, встала вдругъ передъ Нимъ, омытая отъ всякихъ одеждъ, обнаживъ передъ Нимъ свое чудное тѣло задуманной мысли... И вотъ -- Онъ смотритъ, и губы Падшаго Бога кривятся усмѣшкой,
...Правъ ли Онъ?
Сагинъ умолкъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это было утромъ.
А вечеромъ того же дня, я опять зашелъ -- посмотрѣть на картину: но мнѣ сказали (та же черноглазая "Проталинка"), что Сагина нѣтъ дома. На другой день я опять зашелъ къ Сагину (мнѣ очень хотѣлось видѣть картину) -- и опять не засталъ его дома. Мнѣ показалось все это нѣсколько страннымъ. Сагинъ былъ домосѣдь. И вотъ, два раза подъ рядъ онъ -- внѣ дома. Два дня спустя, я опять стучалъ въ ту же дверь...
Мнѣ отворилъ самъ Сагинъ.
-- А, вы!...
-- Да. Хочу видѣть вашу картину.
Онъ усмѣхнулся:
-- Да? Но ее нѣтъ...
-- Какъ: нѣтъ!
-- А такъ:.она -- уничтожена.
Я озлобился...
-- Но, слушайте!-- сверкнулъ глазами Сагинъ:-- неужели же вы, такъ-таки, и не видѣли, что... (я-то,-- оговорился онъ,-- понятно: у меня глаза были застланы тѣмъ, что я хотѣлъ видѣть). Но,-- вы? Неужели же вы, такъ-таки, и не видѣли, что эта картина -- мазня, и очень даже бездарная! Мой
Люциферъ былъ похожъ... на швейцара.
Я ничего не отвѣтилъ -- и мы, молча, разстались.
Безсильная злоба (не знаю -- къ кому и за что) сосала мнѣ грудь. Я почти ненавидѣлъ и Сагина... За что?
Наутро, я пошелъ извѣстить его.
Квартира его оказалась пустой: онъ выѣхалъ...
-- Куда?
-- Не знаю,-- отвѣтилъ мнѣ дворникъ.-- Говорили: къ себѣ, будто, въ деревню...
Такъ я ни съ чѣмъ и ушелъ.