XXXIII.
...Да: вотъ что мнѣ вспомнилось...
Зубчатое колесо ассоціацій нашихъ представленій, стронувшись съ мѣста, попутно, затронуло и весь механизмъ памяти... Вопросъ Плющикъ -- какъ я смотрю на Христа -- отдаленно вплетался и въ то, что я вспомнилъ сейчасъ, и, на фонѣ мною разсказаннаго, вопросъ этотъ теплился искрой креста, какъ теплился онъ и на картинѣ Сатина...
...Новый мазокъ...
...Новый гримъ геніальнаго Мастера...
-- "Кудряво сказано!" -- усмѣхнулся я...
И помню: съ этой мыслью я и уснулъ.
(Кстати. Кто прослѣдитъ и укажетъ, гдѣ и какъ соприкасаются между собою двѣ бездны -- сознаніе и сонъ? Всякій изъ насъ осязалъ, такъ сказать, эти звенья, т.-е.-- сходилъ, или, все-равно, восходилъ по этимъ ступенямъ, т.-е. бодрствовалъ и засыпалъ, но онъ никогда не разскажетъ о томъ, что онъ знаетъ. Вотъ оно -- банкротство нашего слова. Слово, это -- щипцы, но въ нихъ захватишь не все,-- то только, что просто и грубо).--
Итакъ: я уснулъ съ мыслію о "новомъ гримѣ геніальнаго Мастера". Засыпая, я видѣлъ смѣющееся лицо Люцифера на картинѣ Сагина, которую,-- пусть она уничтожена имъ,-- я никогда не забуду...
-----
...Неясная, смутная и прихотливо измѣнчивая фаланга образовъ, которые не имѣли рисунка,-- двигалась и переливалась въ какомъ-то хаосѣ изъ звуковъ, мыслей и грезъ... Фаланга эта, мало-по-малу, сгустилась, стала устойчивѣй и ужъ зарисовалась; но все еще была тѣмъ, чего я не умѣлъ назвать; и я напрягалъ волю -- вспомнить, узнать и дать имя. И вотъ -- то, что я видѣлъ, послушалось -- оно стало пластично -- и сразу назвалось: оно стало книгой. И кто-то листалъ эту книгу; а то, что было написано въ ней, то говорилось вслухъ -- громко, рѣзко, отчетливо (я слышалъ каждое слово), но быстро и непонятно... Я слушалъ, старался понять -- и не могъ. Я не зналъ, что я слышу... Но вотъ, то, что я слышалъ, стало и виднымъ. И я усмѣхнулся -- такъ это было просто и ясно и необходимо нужно. Это была она -- Проталинка... Она улыбалась; а черные глаза ея искрились; а розовыя губки ея шевелились... Она говорила. Она говорила быстро-быстро и -- я жалѣлъ объ одномъ -- непонятно... Но, вотъ, она стала и дѣлать то, что она говорила... И я увидѣлъ -- и сталъ понимать. Она граціозно вздернула бѣлую юбочку и показала мнѣ стройныя ножки -- и усмѣхнулась; она разстегнула корсажъ и обнажила молодую, упругую грудь -- и опять усмѣхнулась; она быстрымъ движеніемъ вскинула руки, освободила темные, пышные волосы -- и тѣ такъ и упали, и разсыпались всѣ, и словно одѣли ее,-- и она опять усмѣхнулась; она округлила надъ темной головкой красивыя, нѣжныя руки (такъ, что онѣ стали похожи на гирлянду изъ бѣлыхъ цвѣтовъ) и, засмѣявшись изъ этой гирлянды, молодая и радостная, полуобнаженная, вдругъ закружилась, сперва -- тихо и медленно, а потомъ -- все быстрѣй и быстрѣй... Полузакрытые, черные глаза ея съузились и еле мерцали; а розовыя губы слегка разомкнулись и засмѣялись рядами сверкающихъ перловъ...
...И я понялъ: она была Красота.
-- Но это не все,-- говорили мнѣ выпуклыя строки кѣмъ-то листаемой книги.-- Это не все. Красота, это -- Эллины. Но есть и еще кто-то...
Знаешь?
-- Знаю. Есть Іудеи.
-- Смотри же...
...Книга стала листаться быстрѣй и быстрѣй, а говорящій мнѣ голосъ сталъ громче и громче... Онъ не говорилъ ужъ -- кричалъ... И мнѣ стало страшно...
-- Смотри!
-- О, я знаю: про это писалъ ко мнѣ Сагинъ. Это -- дорога, по которой идутъ... къ счастью...
...Я говорилъ это -- и шелъ, шелъ, вмѣстѣ съ другими,-- а ихъ было много... Я боялся отстать, и -- чувствовалъ -- ноги мои костенѣли... Я напрягался итти; но, съ каждымъ шагомъ моимъ, онѣ становились все меньше и меньше послушными и почти перестали сгибаться. Я легъ на дорогѣ -- и мнѣ захотѣлось не видѣть, не помнить, не знать и главное -- быть одному, чтобъ забыли меня и не трогали...
Я лежалъ -- а надо мною текла, шагала толпа. Иногда на меня наступали и это сперва обижало меня, а потомъ мнѣ стало вдругъ жаль себя -- и я заплакалъ и понялъ, что это пріятно... И я не стыдился ужъ слезъ -- о, нѣтъ! я хотѣлъ ихъ... Я не обижался на тѣхъ, кто на меня наступалъ.-- я даже хотѣлъ, чтобъ они наступали, топтали и били меня: это было очень пріятно. И я подставлялъ имъ лицо подъ ихъ грязныя ноги, и -- когда они наступали -- я цѣловалъ эти грязныя ноги -- и наслаждался... Я вдругъ полюбилъ ихъ, всѣхъ, кто топталъ меня. "страстное. судорожное, доселѣ мнѣ невѣдомое чувство, сотканное изъ слезъ и жалости къ себѣ и любви къ нимъ, заполонило собой грудь и сосало мнѣ сердце... О, это были судороги какого-то неземного блаженства -- и я содрогался и вылъ отъ восторга...
-- Еще! еще! милые! близкіе!-- рыдалъ и молилъ я...
Толпа шла. Лица всѣхъ были блѣдны, суровы, встревожены... Всякій боялся отстать. А тамъ подъ ногами у нихъ, копошились люди (и я былъ среди нихъ),-- они ползали въ жидкой вонючей грязи, цѣплялись за грязныя ноги, которыя грубо топтали ихъ, и покрывали ихъ поцѣлуями. Они содрогались отъ счастья любви къ этимъ грязнымъ ногамъ; они молили обидъ, они жаждали слезъ... Иногда, тотъ или другой изъ толпы оглядывался внизъ и что-то кричалъ и ругался, а потомъ вдругъ смягчался, осѣдалъ какъ-то внизъ и начиналъ цѣловать этихъ вампировъ любви... И, охвативши другъ друга въ корчахъ судорожнаго наслажденія и любовнаго цѣлованія, и тотъ, и другой барахтались въ жидкой вонючей грязи въ восторгѣ бѣсовскаго чувства...
Толпа шла, она торопилась куда-то впереди и не знала, что цѣль т.-е.-- счастье, блаженство даже,-- оно здѣсь, близко, у ногъ... оно -- въ непротивленіи и любви къ злому...
И чье-то насмѣшливое, блѣдное, покрытое тѣнью лицо смотрѣло откуда-то сверху на это -- и брезгливо посмѣивалось... И я зналъ: это -- Онъ. И я захотѣлъ полюбить и Его -- и, грязный, дрожащій отъ счастія, потянулся къ Нему... Я хотѣлъ цѣловать Его ноги. Но Онъ -- такъ и вздрогнулъ... вскочилъ -- и черные, какъ ночь, глаза Его вспыхнули гнѣвомъ и пригвоздили меня... Я силился встать и не могъ. Я рванулся впередъ... Но книга, которая не переставала перелистываться, съ шумомъ захлопнулась -- и стало темно, глухо, и ничего уже не было, и я погрузился въ ничто -- въ пустоту...
Только сердце стучало въ груди...
Завѣса сна стала таять, рѣдѣть -- и сразу порвалась...
Я проснулся.
Я уронилъ во снѣ ночной, круглый столикъ, и долго не могъ найти спичекъ... Мнѣ хотѣлось курить. Это такъ успокаиваетъ...
Бѣлесоватыя тѣни разсвѣта глядѣли въ окно. Иней лежалъ на деревьяхъ, и онѣ были, словно, напудрены. Неподвижныя, онѣ рисовались на фонѣ свинцоваго неба во всѣхъ своихъ очертаніяхъ.
Въ передней скрипнула дверь... И скоро осторожный и вкрадчивый шорохъ затапливаемой печи коснулся моего слуха...
Я подождалъ, пока она растопится, и -- вслушиваясь въ сказку воркующаго пламени -- затихъ и постарался не думать. Я словно свернулъ съ широкой улицы мысли въ уютный, родной переулокъ милыхъ сердцу ощущеній и, прислушиваясь къ нимъ, постепенно забылся...
Кстати. Какія хорошія сказки нашептываетъ намъ эта болтливая, добрая печь! И какъ незамѣтно (такъ только бываетъ на зорькѣ осенняго, или еще лучше -- бѣлокрылаго, зимняго утра),-- какъ незамѣтно эти волшебныя сказки сливаются съ сномъ, который снова кладетъ васъ въ колыбель вашего дѣтства, подъ сѣнь материнской улыбки. Правда: бывали и послѣ хорошіе сны, когда вы, усталый отъ ласкъ, засыпали въ объятіяхъ милой вамъ женщины (въ тайникахъ вашей памяти есть, вѣдь, такія картины?). Но, разъ мы осмѣлились сны эти сравнивать, пусть и простятъ мнѣ эту невольную грубость всѣ розовыя личики женщинъ-любовницъ,-- я оглянулся на блѣдныя лица стоящихъ за ихъ спиной матерей, и -- какъ-ни-какъ, а колыбель все-таки лучше объятій...