XXXV.
Однако, я все собираюсь -- нынче, да завтра,-- а пора, давно уже пора отвѣтить моимъ корреспондентамъ... Непремѣнно! Съ чего это, въ самомъ дѣлѣ, ставить ихъ въ положеніе "вопіющаго въ пустынѣ"? Тѣмъ болѣе, что если мы всѣ и банкроты по части "дѣлъ" (на этихъ вѣсахъ мы "очень легки"), то -- обратно -- за "словомъ" въ карманъ мы не лазимъ. Поистинѣ: этого добра намъ не занимать стать! Все наше богатство, весь нашъ кредитъ, весь нашъ духовный грузъ,-- все это: "слова, слова, слова"...
Извѣстно:
.... Словами диспуты ведутся,
Изъ словъ системы создаются...
И это -- не сарказмъ даже, какъ принято думать (зачѣмъ намъ кривить губы Чорта? Онѣ искривлены и такъ отъ сарказмовъ!),-- нѣтъ! Это -- просто правда. Можно повывернуть всѣ наши карманы, и -- смѣло ручайтесь -- помимо словъ, ничего тамъ не сыщутъ: тамъ пусто. Святыя, наивныя души (а говорятъ: онѣ еще существуютъ),-- тѣ полагаютъ, что "слово" должно играть подчиненную роль; что оно только рамка картины; что "слово" должно цементировать камни "дѣлъ" нашихъ. Какихъ же?-- спрошу я.-- Дѣла наши... Но, вѣдь, это -- та сказочная Шапка-Невидимка, подъ сѣнью которой мы таемъ, какъ призракъ, какъ дымъ. Мы зарисовываемся въ образъ и воплощаемся только лишь въ фразѣ, и внѣ этой фразы, мы просто пустое мѣсто. Апостолу Павлу (пылкій онъ былъ человѣкъ!) вздумалось красиво насъ выругать за эту нашу способность -- жить только въ фразѣ, и онъ продекламировалъ свое: "мѣдь звенящая, кимвалъ бряцающій"...
-- Положимъ, такъ-то оно -- такъ,-- скажутъ на это.-- Но, вѣдь, и "слово", подчасъ, можетъ быть "дѣломъ". Тотъ же Павелъ...
-- Знаю, знаю... Но, милостивые государи! (все равно: "рыцарь ли знатный, иль латникъ простой") поймите вы, что именно здѣсь-то вся и опасность. Вѣдь, встегнувъ въ свои разсужденія это коварное "можетъ", мы и вступаемъ на скользкую почву, гдѣ шагъ-два, и мы таемъ въ пространствѣ, подъ Шапкой-Невидимкой всѣхъ этихъ "словъ-дѣлъ". Мы именно всегда и забываемъ это наше обычное и всегда недоговоренное: "тотъ же Павелъ"...
Ну да: онъ былъ Савлъ (и еще какой Савлъ!) и сталъ Павломъ и заговорилъ, какъ апостолъ. А мы (кто же не знаетъ этого!),-- мы тоже говоримъ, подчасъ, не хуже и Павла,-- но только (въ этомъ-то все и несходство наше) устами Савла. У насъ -- "голосъ Іакова, а тѣло Исава". Не спорю, что эта многогранность нашей натуры часто бываетъ намъ очень и очень на руку; особенно, если собесѣдникъ нашъ слѣпъ, какъ Исаакъ, у котораго, пользуясь его убожествомъ, украли его благословеніе. Ужасно это! Вы помните? Слѣпой старикъ усумнился, но все же повѣрилъ и возложилъ свои старческія, благословляющія руки на преклоненную предъ нимъ голову сына, которому и очень недорого (за чечевичную похлебку), и очень недешево (онъ оскорбилъ ложью сѣдины старца и обокралъ его благословляющія руки),-- да: очень недорого и очень недешево досталось его первородство...
Этотъ наивный, слѣпой Исаакъ слѣпъ и понынѣ. И мы продолжаемъ его обкрадывать. Ну, а что, если онъ вдругъ возьметъ и прозрѣетъ -- а? Что мы отвѣтимъ ему? Въ какую фразу юркнемъ мы, стоя предъ нимъ, лицомъ къ лицу, въ своей грубо-вывернутой шкурѣ? Вѣдь, гримъ-то совсѣмъ неискусенъ,-- онъ разсчитанъ на незрячія очи...
Положимъ, ложь изворотлива, а нахальство, извѣстно, не знаетъ границъ. И было бы только желаніе сохранить свою многогранность, а на палитрѣ у насъ найдутся, конечно, и нужныя краски для новаго грима. Вѣдь, въ гардеробахъ у насъ не только, что черный, эффектный плащъ Гамлета, да запыленный и тоже не менѣе эффектный парикъ доктора Фауста,-- тамъ есть фасоны и новѣйшаго времени: поддевки народниковъ, пиджаки и визитки (иногда и очень изящно скроенныя) всѣхъ современныхъ страдальцевъ-рыцарей, заржавленная амуниція которыхъ, приспособленная къ борьбѣ съ вѣтряными мельницами, давно уже соритъ подвалы архивовъ, и только души ихъ тѣ же... Есть тамъ и съ иголочки новенькіе лапти толстовцевъ...
О, наивный, слѣпой Исаакъ! мы снова обманемъ тебя, и ты долго еще будешь жевать свою жалкую фразу: "голосъ Іакова, а тѣло Исава"... Долго! Пока не откроются "твои зѣницы, какъ у испуганной орлицы"... Тогда,-- не знаю, право, что будетъ тогда, но только мы утратимъ украденное нами первородство наше, и невѣжественный, грубый, ограбленный нами Исавъ займетъ свое мѣсто. Когда-то, голодный и умирающій, онъ продалъ его за кусокъ хлѣба, сказавъ свое страшное:-- "вотъ, я умираю; что мнѣ въ этомъ первородствѣ?" -- и сытый братъ накормилъ его, но и поработилъ его. Какъ онъ плакалъ потомъ... Невѣжественный, грубый, а потому и довѣрчивый,-- онъ умиралъ -- и потянулся къ хлѣбу...-- сталъ рабомъ брата. Бѣдный Исавъ! Онъ рабъ и понынѣ. Но (вы помните это?) -- благословляющія руки отца коснулись и этого сына -- и на немъ почіетъ пророчество.
Вотъ это чудное мѣсто изъ Библіи (она -- моя настольная книга). Вотъ:--
38. ...Исавъ сказалъ отцу своему: неужели, отецъ, мой, одно у тебя благословеніе? благослови и меня, отецъ мой! И (какъ Исаакъ молчалъ) возвысилъ Исавъ голосъ свой и заплакалъ.
39. И отвѣчалъ Исаакъ, отецъ его, и сказалъ ему: вотъ, отъ тука земли будетъ обитаніе твое, и отъ росы небесной свыше;
40 и ты будешь жить мечомъ твоимъ, и будешь служить брату твоему; будетъ же время, когда воспротивишься и свергнешь иго его съ выи твоей.
41. И возненавидѣлъ Исавъ Іакова...
"Свергнешь иго"...
Когда и какъ это будетъ, мы не знаемъ этого,-- это тайна нашего завтра -- но, что это будетъ, должно быть, и уже началось,-- это мы знаемъ, и не можемъ не знать, и даже желаемъ этого -- да: мы утомились виной нашей лжи -- и ужъ не боимся взглянуть въ лицо истины...
И пора намъ, давно ужъ пора! Вѣсь, и ложь тоже имѣетъ границы, т.-е.-- свои: весну, лѣто и осень...
Весна -- это смѣхъ юныхъ водъ, которыя нынче -- вода и бѣжитъ, а завтра
-- сухое мѣсто. Это -- царство миража и грезъ, когда за красотой и яркостью красокъ не видишь рисунка; когда человѣкъ счастливъ, но слѣпъ...
Лѣто -- это зной всякой страсти, всякой борьбы, всякихъ бѣдъ,-- когда не хватаетъ времени, и все -- "некогда"!, "послѣ"!, "потомъ"!...
И только осенью, когда солнце -- низкое уже къ горизонту -- не грѣетъ, а только свѣтитъ,-- только тогда и выступаютъ въ синевѣ горизонтовъ контуры далекихъ предметовъ... Да: только тогда и зарисовываются контуры всѣхъ идеаловъ нашихъ, и мы, въ первый разъ хорошо разсмотрѣвъ ихъ, ничего ужъ, помимо ихъ, и не видимъ...
И вотъ: горизонты наши расширились...