XXXVI.
Мой отвѣтъ Плющикъ.
"Милая и дорогая, Елена Владиміровна. Вамъ угодно было выругать меня "романтикомъ". Что дѣлать,-- каковъ есть, такимъ и берите. Не модный это костюмъ -- знаю; но, разъ ужъ на то пошло, такъ и кто знаетъ, есть ли онъ, этотъ модный костюмъ? Говорятъ, вѣсь, что подъ луною нѣтъ ничего новаго -- все старо. А значитъ, и все современное, все во время, и нѣтъ ни стараго, ни новаго, а есть то, что есть, т.-е. два три, довольно-таки затасканныхъ и потрепанныхъ костюма, въ которыхъ мы и щеголяемъ съ тѣхъ поръ, какъ себя помнимъ.-- "Бываетъ нѣчто, о чемъ говорятъ: "смотрите, вотъ это новое"; но это было уже въ вѣкахъ, бывшихъ прежде насъ".-- Такъ говоритъ Соломонъ, т.-е. сама мудрость. Да: галлерея людскихъ физіономій не такъ ужъ богата, какъ думаютъ. И оттого-то всякій изъ насъ всегда немножко нашъ старый знакомый. У Гейне одна очень умная сорока германской сказки такъ живописуетъ "картину міра": "мать моя была сорока, моя бабушка тоже была сорока, моя прабабушка опять сорока, моя прапрабабушка сорока, и если бы моя прапрабабушка не умерла, то жила бы до сихъ поръ"...-- Да, и была бы, какъ всѣ. Читая "дѣла временныхъ лѣтъ", всегда немножко сконфуженъ: все, какъ у насъ, и все, какъ и мы; а подчасъ -- и лучше, чѣмъ у насъ, и лучше, чѣмъ мы. Бываетъ это.
Въ виду всего сказаннаго (я особенно- ссылаюсь на авторитеты мудраго Соломона и не менѣе мудрой сороки германской сказки), пусть мнѣ простятъ мой "романтизмъ".
Далѣе. Вашъ экивокъ по адресу Святогора (и охота же вамъ, право, горой да мышь давить!) я уразумѣлъ и почувствовалъ. Ѣдко сказано! Но, знаете что? Соусъ новый, а блюдо все то же. Вѣдь, это опять призывъ къ здравому смыслу,-- призывъ, который, простите, всегда мнѣ казался ложемъ Прокруста -- гдѣ васъ урѣжутъ, или потянутъ, но непремѣнно уложатъ и нмлремѣнно изуродуютъ. Это -- какъ желѣзнодорожная линія: гдѣ надо -- подсыпятъ, гдѣ надо и срѣжутъ ненужный рельефъ, а рельсы положатъ. Нужно это, полезно... Все это -- "въ заботахъ о благахъ отчизны"... И неумолимый нивелиръ увѣренно, смѣло дѣлаетъ свое нужное, полезное дѣло -- равняетъ, шлифуетъ, становитъ въ ряды... Это -- современный Прокрустъ кладетъ на свое неумолимое ложе прогресса. Вамъ больно и неудобно, вамъ жаль вашихъ урѣзанныхъ ногъ; но, чудакъ вы, поймите же вы, эгоистъ вы этакій, вѣдь, все это -- авансы вашему "завтра",-- тому божественно прекрасному "завтра", гдѣ потекутъ молочныя рѣки, гдѣ раскуютъ мечи на орала, гдѣ все будетъ не такъ, по иному -- радостно, весело, счастливо, и гдѣ (маленькая непріятность!) васъ только не будетъ: вы (проглотите эту горькую истину),-- вы матеріалъ только той грандіозной постройки, той очень высокой башни, которую когда-то начали и почему-то не кончили въ Вавилонѣ, и назначеніе которой -- коснуться неба...
Но, виноватъ,-- отпихиваясь отъ вашихъ "полезно и нужно", я при желаніи быть доказательнымъ -- рискую вступить въ непроходимыя дебри нашей, современной, европейской мудрости и надолго затеряться въ нихъ, если только и не совсѣмъ пропасть тамъ. А вы не о томъ меня спрашиваете. Вы искушаете меня вопросомъ о Сынѣ Человѣческомъ, съ Котсраго, какъ говорилъ Иванъ Карамазовъ брату Алешѣ (помните это?), всегда обыкновенно и начинаютъ. Ну да: Онъ -- пробный камень, когда-то отвергнутый строителями, а нынѣ легшій яко бы въ главномъ углѣ зданія. Такъ прорицали и прорицаютъ пророки о Немъ.
Итакъ: вы -- о Немъ...
Страшно о немъ говорить объ этомъ Праведникѣ. Я сынъ отцовъ моихъ, тѣхъ самыхъ отцовъ, руки которыхъ красны отъ крови Голгоѳы. Но, все равно, кто живетъ, кто хочетъ и смѣетъ жить, тотъ не долженъ бояться крови: она цементируетъ факты, которые, камень за камнемъ, ложатся въ стѣны нашихъ построекъ. Словомъ, страшно -- нестрашно, а я дерзаю поднять брошенную мнѣ вами перчатку искушающаго вопроса о Немъ.
О, безусловно: отвѣтить на этотъ вопросъ -- это значитъ исповѣдаться. И оговорюсь -- если я не сумѣю сказать вамъ, мой духовникъ, во что я вѣрую и что исповѣдаю я, то, все равно, вы будете во всякомъ случаѣ освѣдомлены о томъ, во что не вѣрую и что не исповѣдую я. Правда великаго Назарея -- не моя правда, и я въ эту правду не вѣрую и не исповѣдую ее.
Но, виноватъ -- такъ сразу нельзя... Я чувствую потребность раздвинуть частности и, такъ сказать, расчистить мѣсто. Начну съ общихъ положеній, а потомъ ужъ -- милости прссимъ -- открою двери своихъ Ѳивъ...
Извѣстно: "человѣкъ мыслитъ отношеніями". Отношенія эти предполагаютъ факты, а эти послѣдніе -- мѣсто, среду, обстановку, словомъ, арену. Съ одной стороны -- это будетъ пространство, съ другой -- время. Такъ вотъ -- объ этомъ, послѣднемъ...
У человѣка нѣтъ будущаго: оно еще только будетъ. Нѣтъ у него и настоящаго, такъ какъ время -- процессъ, и оно всегда или уже было, или еще только будетъ. Настоящее -- это одна изъ тѣхъ многихъ иллюзій, безъ которыхъ мы, люди, и шагу не ступимъ. У человѣка есть только прошлое, и прошлое это громадно. Правда, оно уже умерло; но, все равно, и гробница -- фактъ, и скелетъ -- образъ. Ихъ можно видѣть, знать, помнить; ихъ можно сопоставлять, т.-е. опять таки, они -- единственный фактъ для всякой спекуляціи. Жизнь часто сравниваютъ съ несущейся впередъ колесницей. И если принять это сравненіе, то скажемъ, что править этой несущейся впередъ колесницей можно, глядя только назадъ.
Оглянемся сейчасъ и мы. Передъ нами пяти-тысячелѣтній опытъ Востока и почти трлхъ-тысячелѣтній опытъ Запада. Длинныя цѣпи этихъ, скованныхъ между собою, столѣтій вяжутся конецъ съ концомъ двумя звеньями: съ востока;--іудеемъ, съ запада -- эллиномъ. Костлявая рука іудея здѣсь какъ бы обмѣнялась рукопожатіемъ съ красивой и мускулистой рукой эллина. И это рукопожатіе -- самый выпуклый моментъ изъ всей міровой исторіи, такъ какъ и до, и послѣ этого, по ту и по сю сторону этой выразительней группы изъ двухъ фигуръ, и въ глубинѣ сѣдыхъ временъ, и на фонѣ нашего, ближайшаго къ намъ "нынче",-- все это -- или конецъ, или начало, или средина тѣхъ двухъ міровыхъ дорогъ, одна изъ которыхъ была дойдена іудеемъ, а другая -- начата эллиномъ. Безъ правильнаго пониманія этихъ двухъ фигуръ,-- Іудея и Эллина,-- сковавшихъ собой историческую жизнь двухъ континентовъ, не только нельзя понимать исторію (она сконцентрирована въ нихъ) -- нельзя и просто сдвинуться съ мѣста ни въ какой области философской мысли, разъ она, въ той или иной мѣрѣ, коснется области Правды, Добра, Красоты. О, да: іудей и эллинъ -- это два камертона, по тонамъ которыхъ строились струны всемірной исторіи...
Геніальный мозгъ апостола Павла первый отмѣтилъ эту особенность указаннаго нами момента -- этого поворотнаго пункта всемірной жизни, сдѣлавъ свое геніальное дѣленіе всего человѣчества на іудея и эллина. Чуткое ухо пророка услышало рознь этихъ тоновъ...
Въ самомъ дѣлѣ: надо было выбирать одно изъ двухъ -- небо или землю. Это была дилемма, которую предстояло рѣшить человѣчеству, передъ которымъ зіяли двѣ отверстыя двери -- двери іудейскаго храма и двери мастерской эллина:-- куда?..
Радостный, смѣющійся, обоготворившій Красоту эллинъ возлюбилъ Землю и въ первый разъ скептически улыбнулся по адресу Неба. Холодное и недоступное, вѣчно молчаливое, оно уже утомило собой человѣка, и онъ пересталъ ему вѣрить, и отвернулся отъ его неразгаданныхъ тайнъ: его очаровывали тайны Земли. И человѣкъ промѣнялъ эту холодную ласку законной супруги на страстныя ласки любовницы. Онъ жадно прильнулъ къ ея любящей, грѣющей груди и засмѣялся отъ радости доступнаго, близкаго счастья. Его пѣсни смѣнили собой похоронные гимны, а шопотъ недавней молитвы растаялъ въ горячихъ призывахъ любви. Созерцаніе аскета стало преданіемъ, и человѣкъ, снявъ свое грязное, рваное рубище грѣха и покаянія, одѣлся въ новое, чистое платье. Вчерашній аскетъ сталъ художникомъ, а жрецъ -- кабинетнымъ ученымъ. И такимъ образомъ -- безплотныя умозрѣнія одного одѣлись въ красивую, теплую плоть, а кабалистическія формулы второго, сорвавшись съ разогнутой въ вѣчность параболы, замкнулись въ ближайшей орбитѣ доступнаго знанія...
Іудей созерцалъ это. Величавая тѣнь прошлаго -- онъ былъ послѣднимъ сыномъ огромной семьи отошедшихъ въ вѣчность народовъ; и вотъ -- онъ видѣлъ радость и блескъ новой, невѣдомой жизни; онъ слышалъ задорный, чувственный смѣхъ этой жизни; онъ присутствовалъ при небываломъ доселѣ апоѳеозѣ земли и земного -- и, не торопясь, костлявой рукой, дописывалъ послѣднюю страницу огромной книги, не имъ начатой, но имъ конченной. Онъ подводилъ итоги изжитыхъ вѣковъ; онъ заканчивалъ свою Библію; онъ благовѣствовалъ Евангеліе...
И это послѣднее Слово Откровенія стараго міра, этотъ послѣдній итогъ пятидесяти вѣковъ, послѣдній мощный призывъ къ Небу, которое умирало на глазахъ іудея и колоссальнымъ куполомъ ложилось на стѣны новаго, изваяннаго грекомъ, храма,-- призывъ, окрашенный кровью Голгоѳы, потрясъ своимъ драматизмомъ весь міръ. Это была послѣдняя вспышка лампады (она уже гасла...), которая озарила весь міръ своимъ призрачнымъ свѣтомъ. Всѣ бросились къ свѣту, просіявшему изъ Назарета... И то, что было потомъ, то, что этотъ неосторожный порывъ назадъ, къ
Небу, внесъ на скрижали исторіи, это и было тѣмъ тормазомъ, который легъ на колесо новой жизни, той раной, которой старый міръ, міръ вѣры и тайны, навсегда отходящій въ вѣчность, уязвилъ своего пріемленика,-- это былъ укусъ скелета,-- это было послѣднее проклятіе новому міру, двери котораго открылъ намъ геніальный рѣзецъ грека...
Толпа вошла въ эти настежъ открытыя двери и вдругъ грубо и жадно, давя и сокрушая все по дорогѣ -- такъ, какъ это умѣетъ дѣлать только толпа, все еще рабская и невѣжественная, все еще голодная, приниженная, несчастная, а стало быть и невмѣняемая,-- она ринулась назадъ, къ выходу, очарованная голосомъ Того, царство Котораго, да и само ученіе Котораго было "не отъ міра сего"... И вотъ, произошло нѣчто ужасное. Толпа затѣснилась въ узкомъ проходѣ, и страшная картина этой ужасной, міровой свалки легла на страницы исторіи всѣхъ среднихъ вѣковъ, которые изъ-за вопросовъ о небѣ залили кровью всю землю, и надолго, трудно даже предвидѣть -- насколько, извратили и изувѣчили душу человѣка, который не скоро понялъ (да и понялъ ли?), что кроткое и величавое по формѣ ученіе изъ Назарета опять открывало предъ нимъ прожорливыя двери кладбища, которое было, есть и будетъ -- первой ступенью на Небо...
Да, да: Земля, или Небо?-- вотъ та дилемма, которую, такъ или иначе но надо рѣшить человѣку, и непремѣнно опредѣленно и рѣзко, и разъ навсегда, если только онъ не захочетъ раздвоиться и пойти сразу въ двѣ противоположныя стороны, т.-е. фатально застыть въ вѣчномъ statu quo.
Говорятъ: Азія -- колыбель религій. Да; но никогда не договариваютъ эту мысль до конца. Колыбель религій, она именно поэтому и кладбище всего живого, кладбище всякой жизни, которую она всегда и вездѣ, подъ разными углами зрѣнія, въ той или иной формѣ, но непремѣнно и упорно отрицала устами всѣхъ своихъ мудрецовъ и пророковъ, то, какъ страданіе (не жить, т.-е. не страдать лучше и выгоднѣй, и потому небытіе, нирвана -- цѣль всего живущаго: буддизмъ); то, какъ противоположеніе мрака -- свѣту, а плоти -- духу (духъ и свѣтъ лучше, чѣмъ плоть и мракъ, и потому идеалъ этого дуализма есть торжество лучшаго, т.-е. духа и свѣта, и смерть и уничтоженіе худшаго, т.-е. плоти и мрака:-- Зороастръ); то, наконецъ, жизнь отрицалась на томъ основаніи, что жизнь -- это смрадъ и мерзость грѣха, и что величіе и правда не въ томъ, чтобы быть "въ тѣлѣ" и утопать въ грѣхѣ, а въ томъ, чтобы быть "въ духѣ" и, ставъ безплотнымъ, стать и бездѣтнымъ, тѣмъ болѣе, что наша тѣлесность -- это только временное испытаніе наше, и счастье наше не здѣсь, не на землѣ, не въ нашемъ тѣлѣ, а тамъ -- въ заоблачныхъ, блаженныхъ садахъ Эдема, въ восторгахъ созерцанія Предвѣчнаго, царству Котораго не будетъ конца... Такъ поучалъ Іудей.
И ученіе это, геніально выраженное Назареемъ въ недосягаемой по простотѣ и прелести формѣ (одна нагорная проповѣдь чего стоитъ!),-- ученіе, осѣненное самимъ Небомъ и обаяніемъ величавой личности, окрашенное кровью Голгоѳы,-- кровью, которая, какъ гдѣ-то красиво сказалъ
Герценъ, "забрызгала бѣломраморныя тѣла боговъ Эллады",-- ученіе это, тяжелымъ тормазомъ, легло на мощно пущенное впередъ, по новой дорогѣ, міровое колесо прогресса рукой того же самаго эллина, который изваялъ не однихъ своихъ чудныхъ боговъ, но вываялъ такъ же и новыя формы жизни, погнулъ міровую дорогу, поставилъ по ней новыя вѣхи, научилъ насъ смѣяться, любить, знать, и той же рукой художника-мыслителя захлопнулъ за нами прожорливо зіяющія двери кладбища, на которомъ опочила вся Азія, со всѣми ея народами и царствами, со всѣми ея мудрецами, пророками, ученіе которыхъ было пропитано дыханіемъ смерти...
И тормазъ этотъ грузно легъ на быстрый взмахъ колеса, и оно заскрипѣло подъ нимъ, и былъ моментъ, страшный моментъ, когда оно, казалось, готово было совсѣмъ замереть въ своемъ взмахѣ... Тогда... Да, какъ вы думаете, чтобы было тогда? Оглянитесь на Азію. Да: пустыня, покой и тишина молчаливыхъ гробовъ... О, изувѣръ-фанатикъ, подъ рукой у котораго вѣчная санкція неба,-- оттого то онъ такъ и увѣренъ въ своей непогрѣшимости, оттого-то онъ такъ и непреклоненъ въ поступкахъ своихъ, онъ быстро бы сдѣлалъ свое страшное дѣло, онъ уложилъ бы все, что попалось бы ему подъ руку, но только не на жестокое Прокрустово ложе теорій (тамъ только слегка потянутъ, или слегка урѣжутъ), а на еще болѣе жесткое ложе своихъ аксіомъ, т.-е. попросту -- въ гробъ.
Вы только скажите мнѣ: что можетъ быть страшнѣе человѣка, мысль котораго фантазировала миражами Неба? Скажите мнѣ: что урезонить, его и предъ чѣмъ остановится онъ,-- онъ, исполнитель предначертаній своего Бога? Какъ властелинъ, онъ -- деспотъ; какъ политикъ, онъ -- іезуитъ; какъ мыслитель, онъ -- мистикъ-схоластъ; какъ гражданинъ, онъ -- аскетъ; какъ судья, онъ -- инквизиторъ; какъ простой обыватель, онъ -- фарисей и ханжа. Костеръ, мечъ, казематъ, схима, мертвящій формализмъ вездѣ и во всемъ -- въ мысли, въ чувствѣ, въ поступкѣ,-- вотъ обликъ его отношенія къ міру и ко всему живущему въ мірѣ...
Знаете -- что? Всякій разъ, какъ -я всматриваюсь въ лица этихъ ужасныхъ подвижниковъ-дѣятелей, исторія бережетъ ихъ портреты, мертвящій ознобъ леденитъ мою кровь...
-- Все такъ,-- возразятъ мнѣ на это: но, при чемъ же тутъ Онъ? То -- изувѣры, а Онъ? Онъ "кротокъ и незлобивъ сердцемъ"... А вотъ, сведемъ свои счеты и съ нимъ. Онъ "кротокъ и незлобивъ", а стало быть Онъ и проститъ мнѣ мою дерзость. И пусть не проститъ даже -- все-равно: я смѣю и даже долженъ смѣть сказать и свою правду. Вѣдь, это только въ области чистой мысли, въ области разумѣнія, тамъ, гдѣ надо знать,-- тамъ только человѣкъ долженъ быть не дерзокъ и осмотрителенъ, иначе онъ рискуетъ попасть въ просакъ и провозгласить: дважды-два -- пять. Не то въ области чувства и, особенно, въ сферахъ морали. Здѣсь человѣкъ то, что онъ есть. Здѣсь онъ абсолютно свободенъ и господинъ положенія. Иначе -- смерть всякой личности. Здѣсь нѣтъ ошибoкъ. Здѣсь все: да -- да, нѣтъ -- нѣтъ. И если здѣсь и бываютъ отклоненія отъ истины, такъ ошибку надо искать не въ поступкѣ, не въ словѣ, не въ смыслѣ даже, а въ самой личности. Да: здѣсь личность -- ошибка, а тамъ, обратно, ошибка -- поступокъ. На этомъ, къ слову сказать, и построенъ принципъ свободы совѣсти. Совѣсть -- автономна. Короче: какъ никто не позволитъ мнѣ знать такъ, какъ я хочу (дважды-два -- четыре для всѣхъ), такъ точно никто не смѣетъ мѣшать мнѣ вѣрить, любить и ненавидѣть такъ, какъ я хочу и умѣю, такъ какъ это свойственно мнѣ. Жоржъ-Зандъ гдѣ-то геніально обмолвилась:-- "Поэтъ можетъ сказать: я! Ученый долженъ сказать: мы!" -- Ну, да: въ вопросахъ чувства и совѣсти авторитетовъ нѣтъ. Здѣсь законодатель -- сама личность. Оттого-то, между прочимъ, и страшны изувѣры, такъ какъ вы должны признать за ними право, поступать такъ, какъ они поступаютъ. Вы можете ихъ отрицать, какъ таковыхъ, т.-е. ихъ личности; но упрекать ихъ вамъ не въ чемъ: они, и злодѣйствуя, могутъ быть вполнѣ безупречны. Бокль, напримѣръ, прямо ссылается какъ на вполнѣ доказанный фактъ, на честность и даже человѣколюбіе испанскихъ инквизиторовъ, при одномъ упоминаніи о которыхъ, волосъ становится дыбомъ...
Итакъ: называйте, если хотите, и меня изувѣромъ, но это не только у меня не отниметъ, но, обратно, развѣ только еще подчеркнетъ мое право (я имъ и воспользуюсь) сказать вслухъ и свою правду...
Міръ былъ прекрасенъ, полонъ свѣта, тепла, красоты; полонъ тайнъ, которыя полезно было узнать и пріятно разгадывать. Но, для того, чтобы сумѣть понять его красоту, надо было сперва полюбить его такъ, какъ этому и училъ Эллинъ. Надо было отринуть фантазмы восточныхъ скелетовъ, зарыть ихъ въ зловонные гробы,-- они отравляли воздухъ,-- и понять ту простую истину, что цѣнность жизни не въ смерти, а въ самомъ процессъ жизни, и что смерть, это только подробность и одно изъ условій этого процесса, а не желанная цѣль его. А, главное, и прежде всего, надо было понять, наконецъ, что этотъ прекрасный міръ -- не переходъ и не ступень къ чему-то иному, не грязная передняя, гдѣ только снимаютъ калоши, и не тѣсный, временный номеръ гостиницы, гдѣ позволяютъ себѣ быть неопрятными и самые чистоплотные люди, и не "мастерская" даже, какъ это рисовалось демону въ пиджакѣ и бакенахъ -- Базарову, который смыслъ жизни видѣлъ въ томъ, чтобы потѣть; нѣтъ! міръ это -- храмъ (лучшій изъ храмовъ!), и въ немъ обитаетъ Богъ (лучшій изъ всѣхъ боговъ!) -- радость, довольство и счастіе всего человѣчества... И пока этого нѣтъ -- нѣтъ у насъ Бога, и пустъ его храмъ!
Пора понять, что цивилизація европейца должна быть по существу своему атеистическая. Это -- основной тонъ ея струнъ, какія бы мелодіи на нихъ не играли... И въ этомъ, весь фокусъ прогресса. Люди устраиваются только тамъ хорошо и съ комфортомъ, гдѣ думаютъ быть долго, гдѣ они могутъ сказать: мы -- дома. Народы Востока видѣли домъ свой на небѣ, и, надо думать -- хорошо и съ комфортомъ устроились тамъ. Не станемъ завидовать имъ. Мы дома здѣсь -- на землѣ. И мы должны очистить и вымести нашу прекрасную землю отъ всѣхъ грязныхъ плевковъ ея минутныхъ квартирантовъ-мистиковъ, которые, противно загрязнивъ свою квартиру, ушли домой, т.-е. полегли въ свои гробы...
Миръ праху ихъ!
И пусть не смущаютъ и не чаруютъ насъ красоты и прелесть формъ ихъ вѣроученій. Вѣдь, и сирены тоже пѣли, и пѣли, говорятъ, такъ хорошо, что услыхать, и не пойти къ нимъ было нельзя. И люди шли -- и умирали въ объятіяхъ этихъ суровыхъ красавицъ... Такъ было, пока тотъ же Эллинъ (отъ него не уйдешь!) не научилъ насъ, какъ надо слушать эти концерты. Улиссъ-хитроумный (вы помните?) велѣлъ связать себя...
Правда:
...Классическій канатъ мы замѣнили силой воли
(И въ этомъ -- проза нашихъ дней),
А между тѣмъ, у насъ такъ много сложной боли,
Которой и не зналъ счастливый Одиссей...
Что дѣлать! У всякаго вѣка -- своя тѣнь...
Но, вернемся къ Улиссу. Хитроумный, онъ велѣлъ связать себя, а своимъ спутникамъ, которые были не такъ любознательны (не всѣмъ же дано хотѣть знать), онъ рекомендовалъ, закрыть воскомъ уши...Смыслъ этой красивой и очень поучительной легенды пониженъ и ясенъ, и въ моихъ комментаріяхъ не нуждается. Скажу одно: бѣда въ томъ, что мы забыли примѣръ Одиссея -- и разучились слушать сиренъ: мы ужъ не вяжемъ себя, и не закрываемъ ушей сопутниковъ, а между тѣмъ, и это особенно страшно,-- между ними есть, вѣдь, и дѣти...
-----
Я кончилъ, Елена Владимировна.
И, знаете,-- что? Легенда объ этихъ сладкоголосыхъ сиренахъ мнѣ подвернулась не то, чтобы къ слову, случайно -- нѣтъ! Заканчивая это письмо къ вамъ (простите: такое длинное...), я почувствовалъ вдругъ и себя самого въ положеніи Одиссея, слушающаго сиренъ и привязаннаго къ палубѣ своего корабля, который плыветъ... не знаю, право -- куда, но только не въ Итаку (я разумѣю Итаку свою, конечно,-- не ту, куда плылъ Одиссей: туда насъ теперь никакой ужъ корабль не затащитъ...). Ну, словомъ, мнѣ стало вдругъ жаль моей дѣтской, наивной вѣры, которая мнѣ сейчасъ вспомнилась и, обаяніемъ милой, забытой сказки, ласково пахнула на меня далекимъ вчера, т.-е.-- моимъ дѣтствомъ...
Помните, какъ это хорошо у Фауста?--
...О, звуки чудные! Зачѣмъ душѣ больной
Звучитъ такъ сладостно напѣвъ вашъ мощно грустный?
Я не продолжу дальше: "Гремите для того, кто чистъ и святъ душой"...-- такъ какъ это и значило бы, не умѣть слушать сиренъ, т.-е. забыть урокъ Одиссея. Да: мнѣ было бы жаль этихъ наивныхъ "чистыхъ, святыхъ" душъ, и я бы ихъ не послалъ въ объятья сиренъ, нѣтъ! Я закрылъ бы имъ уши.
Но рискнуть потѣшить себя воспоминаніями, и за свой личный страхъ, довѣрчиво отнесясь къ узамъ каната, который, я знаю -- надежно и крѣпко вяжетъ меня,-- этого отчего жъ и не сдѣлать?..
Ну, пойте, сирены! Мнѣ хочется вспомнить, какъ --
...Въ субботу тихую, въ священной тишинѣ,
Небесной я любовью проникался,
И колокольный звонъ такъ чудно раздавался...
Молился я -- и сладко было мнѣ.
Влекомый оилою какой-то неземной,
Въ поля, въ лѣса изъ храма я бѣжалъ,
Слеза катилась за слезою...
И новый міръ предъ мною возникалъ.
Припомнилось мнѣ все: и юности отвага,
И счастье дѣтское, потерянное мной...
Довольно!
Спасибо вамъ, сладкоголосыя красавицы, за этотъ мерцающій жемчугъ -- нашептанныхъ вамъ Гете словъ... Онъ сыплетъ каскадомъ и дальше... Но, то ужъ -- "вода на иныя колеса"...
Мнѣ вотъ только вспомнить хотѣлось,-- хотѣлось назадъ оглянуться... Я это и сдѣлалъ.
Прощайте, Елена Владимировна. Всего хорошаго.
В. Абашевъ"